Гипнофобия (5)
...Уличное кафе на вершине готической улицы, которая скатывалась к блестящей на солнце воде залива, фруктовая лавка под полосатым тентом, стопка велосипедов у фонтана, штрихи того города, названия которого он теперь даже и не вспомнит, почти в каждом сне, как предисловие, чего-то ужасного. Дела давно минувших дней, события, затоптанные глубоко в самые черные подвалы памяти, выдавливались в сновидении, как гуталин из тюбика на белоснежную тарелку непуганого подсознания.
Она сидела в белоснежном пластмассовом кресле. Жужжали под куполом зонтика пчелы, кто-то за соседним столиком скрипел ложечкой в чашке, размешивая сахар, слабый ветер шевелил края полосатого тента над витриной кафе. Он спросил:
— Где твой барабан?
Просто, надо было что-то сказать, расколоть эту угнетающую тишину. Она ответила:
— Пойдем, покажу.
Началось. Все, кто сидел в этом уличном кафетерии, встали, пошли за ней. Надо сказать, попутчики — еще та публика. У некоторых туловище или голова были перевязаны в кошмарные бинты с кровавыми разводами, как подпалины от огня. Один дядя бодро вышагивал обрубками ног, не отставал, у него это лихо получалось. Странно, он хорошо помнил, что в кафе до этого все были нормальные...
Пришли на ярмарку, началась возня, все хотели веселиться и порхать на каруселях. Кто-то толкнул, и он упал в ящик с игрушками. Здесь были плюшевые медвежата и маленькие игрушечные барабаны, он хотел крикнуть, что ему не вылезти, но язык прилип между губами, нелепо торчал, точно, как у игрушек. Сам превратился в медвежонка, живыми остались только глаза, он в ужасе бешено вращал зрачками, пытаясь привлечь внимание.
Инвалиды, страшно гогоча и помахивая обрубками, толпились у одного из аттракционов. Там надо было кинуть игрушку так, что бы она накололась на металлический огромный гвоздь. Кто больше наколет, получает приз. Плюшевые зайчата и медвежата плакали, не хотели играть. Он хлопал ресницами, когда копченые узловатые пальцы инвалидов хватали его соседей по коробке. Слёз уже не было, работали только веки, последние мышцы на теле. И вот он взлетел в небо. Его понесли, прицелились, и с размаху посадили пятой точкой на железный штырь...
Своим криком разбудил сам себя. Сразу почувствовал, что джинсы и рубашка прилипла к телу. Хлопнул ладонью по выключателю, комната вспыхнула электрическим светом. Смачный, кровавый след — контур его тела, отпечатался на матрасе.
Ноги были красные, ран на теле не было, кровь могла идти только из одного места. Под струей воды, глядя на разбегающиеся по коленкам розовые ручьи, он запел старую пионерскую песню, это случилось инстинктивно, когда понял, что происходит, нечто необъяснимое, чего никак нельзя избежать, и придется жертвовать рассудком, если не жизнью.
Снова она пришла и снова режет, колет, рвет его на части. И несколько недель назад был снова этот проклятый город с черепичными крышами, старинной улицей, вымощенной гладким булыжником, ведущей вниз на набережную. В ущелье между домами блестело море. Страшный шум сломал идиллическую картинку, что-то очень большое закрыло собой солнце. Из-за крыш показался нос огромного корабля, наливной танкер своей чудовищной массой навис над улицей, форштевень лопнул, из пробоины хлынула кровь. Мегатонны крови залили город. Она ждала его на крыше, сидела на коньке мансардного окошка, как на лошади в своем идиотском костюме барабанщицы — шелковом галифе и двубортном мундире. Ее свита плясала вокруг, тыча в него штыки и костыли. Улицы превратились в потоки густой, бурой субстанции. Его поймали баграми, швырнули к ее ногам. Она склонилась на его лицом, он увидел взгляд, испепеляющий наивной жестокостью, детские пальцы коснулись его губ. Что-то прошептала, ее холопы набросились, стали его переплетать, заворачивать в немыслимую сферу, пока он не превратился в гигантское яйцо с завязанными за головой ногами, руками, вставленными в собственный зад.
С трудом тогда выпрыгнул из сна в лужу пота, прижатый к стене кошмаром. Несколько дней потом болели кости, ныли суставы и шейные позвонки. Ходить мог только до двери — встретить курьера с едой...
Он пощупал живот, колющая боль внутри, будто его действительно проткнули, как бабочку. Кровь остановилась, надо было найти, какие-нибудь штаны...
Переоделся в тряпки, которые нашел в сумке за дверью, оглянулся на испорченный матрас...
Вдруг, замурлыкал сигнал домофона. Герман замер, стало тяжело дышать от бешеного сердцебиения. Это было неожиданно в час ночи. Свет в комнате! Сигнал не умолкал, он нажал клавишу «video» рядом с дверью, проморгалось изображение на маленьком, с телефонный дисплей, экране. На улице стояли две молодые женщины в коротких шубах и ботфортах, одна давила на кнопку домофона и танцевала, глядя на подругу. Они о чем-то разговаривали...
Герман погасил свет в комнате, это было вовремя, когда он снова посмотрел в «телевизор», проститутки уже стояли на другой стороне улицы, задрав головы, разглядывали окна.
Одна девушка подняла руку к уху, где-то в квартире запиликал телефон. Сигнал погас. Девчонки сели в машину, старательно припаркованную, наверное, думали, что зависнут здесь до утра, а может, на сутки. Черт их знает, как это происходит у полуночных скитальцев.
Сидели в машине минут двадцать, пару раз снова пищал мобильник. Уехали...
Ладно, и ему пора. Последнее, что собрался сделать — перевернуть матрас, не надо тут следов его крови...
— Ох!
Такого он еще не видел. Та часть кровати под матрасом, куда люди обычно пихают подушки, и прочий постельный скарб была забита деньгами. В пачках и россыпью, хозяин не любил порядок, это заметно. Он совсем забыл, зачем вернулся в эту квартиру, все эта проклятая барабанщица, потом шлюхи...
Деньги едва поместились в сумку.
В такси он думал о ней. Да он всегда о ней думал, чего уж там. Кто она такая, что бы умирать такой молодой и красивой?
Русская девочка, где-то в Европе в ярком квадрате окна. Он отчетливо видел ее в прицел снайперской винтовки, медлил, пронзенный, завороженный ее красотой. Замер палец на спусковом крючке. Карнавал шумел так, что было слышно даже ему на крыше противоположного дома. Она, наверное, почуяв смерть, пряталась за своих ровесников, танцуя, перемещаясь из комнаты в комнату. Новый год, новое тысячелетие, кругом гирлянды и осточертевшая цифра — 2000. Полчаса назад ему объявили кто покойник. Она единственная в дурацком костюме барабанщицы. Ее друзья в наполеоновских треуголках, у нее бумажный барабан на ремне через плечо. Стало жалко, разве можно уходить на тот свет в таком нелепом наряде, хоть она в нем и безумно красива...
Он хорошо помнит, что было после. На исходе ночи, пересек границу еще одного «шенгенского» государства. Въехал прямо на машине на пляж, остановился рядом с баром, сколоченным из тростника.
Заяц и Валера спали, сидя в шезлонгах. По песку были разбросаны пустые бутылки и пластиковая посуда. Скрипели пальмы на ветру, далеко в море искрились гирляндные треугольники яхт...
Валера вздрогнул, проснулся.
— Опа. Когда приехал?
— Только что, попрощаться. Я — домой.
— Жрать хочешь? Я плиту включу.
— Давай.
— Выпить возьми со стойки. Зая, пасуй!
Заяц с Валерой выбежали на пляж, стали громко матерясь, играть в футбол.
Он проспал до вечера в кладовке на коробках с шампанским, разбудили голоса и песни. Трещали костры на берегу, счастливые люди бегали друг за другом, друзей было не видать за спинами пьяных туристов. С трудом вырулил со стоянки, все было забито автомобилями, через минуту набережная провалилась в ночь, только слабое зарево еще какое-то время мерцало в зеркале заднего вида.
Весь день он ехал и ехал, днем спал в придорожном мотеле, поздно вечером пересек еще одну границу. Стало холодней, потянулись названия деревень готической вязью, средневековые домики, как в сказках Андерсена. Германия.
Оставил машину в переулке, пешком добрался до ратушной площади. Было поздно, но праздник шумел на соседних улицах — свистели и лопались петарды, играла гармошка, а на площади темно и тихо. Полумрак рассеивали только несколько уличных фонарей и розовое пятно окна на первом этаже отеля.
За стойкой портье никого, он раздвинул бархатные занавески под неоновым вензелем — restaurant. Босс сидел тут же у входа, лампа на его столе и была тем самым розовым пятном едва тлеющим в ночи.
— Герман?
— Я.
— Опаздываешь.
— К друзьям заехал на Ривьеру...
— Где машина?
— Недалеко, за углом.
Он положил ключи на стол, босс вытащил из кармана рулончик денег, перетянутый резинкой, пульнул ему.
— Дальше на поезде. Будь на связи, скоро понадобишься...
Дальше Герман помнит, как на лбу собеседника вспыхнул симпатичный малиновый кружочек. Этот несчастный дедушка, герой кгбешных войн, стал похож на замужнюю индийскую женщину. Засвистели пули, разметали в клочья голову полковника, стеклянную посуду в серванте, настольную лампу, отрыгнувшую напоследок мощный залп электрических искр...
Ушел, увернулся, никто не догонял на улице, ни преследовал. Через несколько дней на поезде вернулся домой, год прятался на съемной квартире, зачем-то...
Все умерли, все, кто мог сказать, кто она и почему, вообще? Выпрыгнула через двадцать лет и мешает спать. Он стал бояться ночи, засыпал, включив телевизор. Иногда ему казалось, что она где-то рядом, стоит за левым плечом. Слышал в тишине легкие шаги на кухне, что-то щелкало и шевелилось, падали иногда мелкие предметы с мебели и подоконника. Он всегда спрашивал громким голосом:
— Это ты? Эй?
В ответ смеялся телевизор, или кто-то орал на улице. Страха не было, всегда через стеклопакеты пробивалась экзистенция большого города, какофония постоянного присутствия человека.
Он слишком долго прожил здесь, что бы начать боятся, чего-то сверхъестественного. Это мог быть кто-нибудь из старых жильцов, много людей умирало в этих стенах, дом старый, дореволюционный. Потом просто привык, ведь дальше этого «шепота» не заходило, если не прислушиваться, жить можно. Но, другое дело — сны, какой будет следующая казнь? Там, в космосе подсознания может случиться все, что угодно...
Приехал домой в три часа ночи. Оказывается, звонила Алина, он никогда не брал с собой телефон на работу. И сразу отпустило, все что было, тревоги и боль, все это накрылось одной большой буквой А...