Донор для Мопсика (часть 2)

Я покинул Мопсика, не дожидаясь, когда сработает второй будильник. Первым делом я вернул ему половину гонорара. Хотел было вернуть все полностью, но жадность не позволила. 

Буквально секунд через десять на телефон пришло уведомление из банка. Упрямый Мопсик отбил пас и вернул мне деньги. 

«Спасибо Максим Викторович!!! Мне кажется Наденька нас услышала. Вы волшебник век вам буду благодарен. Я же смогу еще раз к вам обратиться? Ничего не путаю?»

 

Какое-то время я размышлял, как ему ответить и отвечать ли ему. Почему я принял решение вмешаться? Последний раз я так поступал лет пять назад, когда к моему клиенту-нотариусу по прозвищу «Площадный подьячий» пришел Влиятельный Мужик с просьбой зарегистрировать какую-то сделку, выходящую далеко за меловые линии правового поля. Нотариус сомнительную сделку регистрировать не хотел, но и ссориться с Влиятельным Мужиком не собирался. Тем более, что их, как и меня с Любовью Григорьевной, связывали и другие торговые отношения. Просто градус сомнительности этих отношений каждый раз повышался. 

Нотариус просчитался в одном. Он думал, что благодаря моим способностям сможет остроумно отшутиться, не впадая в парализующий страх. Или крайне дипломатично отказаться, не задев тонкие струны эго собеседника. Думал, что добавочная секунда и холодный взгляд внутреннего наблюдателя сделают его гибким и свободным. 

Поначалу так и шло. Подьячий отшучивался, Мужик охотно смеялся. Подьячий виртуозно подбирал слова, которые должны были заставить Мужика заскользить по елею комплиментов в направлении выхода. Мужик благосклонно качал головой, а потом внезапно сказал: 

— Ты, швейцарский дипломат, сделку-то мне будешь регистрировать? У меня продавец в коридоре сидит и ждет. Сейчас надумает себе лишнего, сбежит, а я тогда расстроюсь сильно. 

Мужик даже не стал договаривать — мол, если я расстроюсь, тогда и вы расстроитесь очень сильно. Так сильно, что даже, может, и не оправитесь после этого. И близкие ваши тоже не оправятся. Весь классический набор угроз с учетом возможной прослушки. До сих пор помню его взгляд. Равнодушный и безжалостный, как высшая степень целесообразности. 

Подьячий тогда все понял. Даже с учетом того, что я создал внутри него кристально чистое пространство, не замутненное страхами, он осознал, что единственный вариант — это сыграть в игру «всегда говори да». 

Тогда я и вмешался, высказав за нотариуса то, что он и сам втайне хотел сказать. 

— Расстроишься? Гиппократ говорил, что причиной расстройства является избыток черной желчи в организме. 

Мужик медленно моргнул. 

— А я говорю, чтобы ты шел на хуй. Знаешь, как я тебя называю? Влиятельный Мужик. Так вот. У меня есть и другие клиенты — Заебись Какие Влиятельные и в Долгу Передо Мной. Чувствуешь разницу? 

— Чувствую, — помедлив, ответил Мужик. — Проверю себя на предмет избытка черной желчи, а потом приду еще раз, обсудим мое здоровье. И ваше тоже. 

«Вы меня подставили, Максим. Я сделаю все, чтобы к вам больше никто не приходил за помощью. И письмо клиенту отправлю, чтобы он знал, кто в самом деле про черную желчь ему поведал»

 

Угрозу Подьячий не выполнил. Как я позже узнал, в тот же день он вместе с семьей улетел в какой-то благословенный край, пусть и не слишком цивилизованный. И Влиятельному Мужику никакого письма не отправлял, во всяком случае, никто ко мне не приходил и не дышал под дверью. 

Возможно, Подьячему даже понравилось, что он на какой-то момент из швейцарского дипломата эволюционировал в русского мужика. И уважать себя заставил. 

Пару лет я даже проверял его — жив ли. Был жив-здоров, но здорово грустил на ненавидимых белоснежных пляжах. 

Мопсику я все же ответил. 

«Простите, сегодня был наш с вами последний раз. В скором времени я уезжаю туда, где песок и нет интернета. Вы не сможете со мной связаться. Всего вам и вашей семье доброго, а Надежде выздоровления»

Мопсик прислал плачущий смайлик. 

 

*** 

Я обнаружил свои способности случайно. Мог бы вам соврать, что все случилось в результате напряженных духовных практик, медитаций всяких и йогических упражнений, но мне все досталось практически даром. В пять лет я сильно обварился кипятком, решив проверить, что мама готовит на ужин. Боль была настолько невыносимой, что я от шока проделал следующий трюк — растождествился с телом. Вот был целенький я, совокупность психического и физического, а вот уже мое «я» полностью перешло в ту область, где есть только отслеживание происходящего. Боль испытывало тело, а не я. Ужас и страх проживает кто-то другой, а я за всем этим наблюдаю со стороны. 

Помню, как папа бежит с моим орущем телом к машине, а я тем временем размышляю, можно ли сделать так, чтобы тело перестало издавать эти жуткие звуки. Когда мы приехали в больницу, мальчик Максим был тих и спокоен, несмотря на боль, которая только усиливалась. 

Шок, сказали врачи. Ожоги, кстати, практически сошли на нет. Только на бедре остался келоидный шрам, похожий на звезду. 

Звезда на фюзеляже не давала мне забыть об этом опыте. Я чуть выше все-таки спизданул слегонца. Тренировки были, только это были тренировки самоучки. 

Я быстро смекнул, что способность выделять в себе холодное любопытствующее ядро может приносить массу преимуществ. 

К примеру, мальчик Толя из твоего подъезда в неприятной форме просит тебя освободить качели, а тебе этого делать совсем не хочется. Тогда мальчик Толя начинает бросать в тебя, качающуюся мишень, камнями. Страшно? Страшно. Но можно уйти в холодного себя, для которого страх — это не то, что заполняет тебя целиком, и вспомнить с ясной головой, что папа мальчика Толи недавно валялся пьяный на клумбе рядом с подъездом. Тогда ты берешь и говоришь Толе, что покачаешься еще пять минут и освободишь качели. Ведь у Толи так мало радости в жизни с таким-то папой. Ты все понимаешь. 

Сначала Толя смотрит на тебя яростно-недоверчиво, потом по инерции бросает еще пару камней, а затем встает рядом с качелями с самым потерянным и жалким видом. Ты слезаешь, берешь безвольного Толю за руку и усаживаешь его на деревянное сидение. Даже помогаешь ему раскачаться. И мальчик Толя потом много лет защищает тебя от всех возможных дворовых обидчиков и с качелей не сгоняет. 

Вот что такое свобода в реакциях. 

То, что я могу залезать в голову других, я тоже обнаружил почти случайно. 

На втором курсе к нам в группу перевели Артема. Он был высоким, нескладным и мучительно застенчивым. Он заикался и заливался алым по самую маковку каждый раз, когда к нему кто-то обращался. Более того, если внутреннее напряжение у него достигало определенного уровня, в глазах у него собирались крупные слезинки, медленно стекающие по алому лицу. Странно, что они не испарялись тут же. 

Разумеется, его прозвали Плаксой. 

Ладно, парни. Их развлечения были нехитрыми. Обычно они просто подходили к нему между парами и задавали какой-то дебильный вопрос. Я знал цепочку реакций Плаксы назубок. Сначала он выпучивал глаза, потом втягивал лохматую голову в плечи, потом что-то невнятно бурчал, а затем всплескивал руками и убегал куда-нибудь. 

Девушки же действовали изощренней. Они подваливали к Плаксе с комплиментами насчет его мужественной внешности, касались руки или волос — и тогда Плакса странно кривил рот и начинал мычать. 

Для меня это было невыносимым. Я не понимал, почему интеллектуально сохранный человек мог себя так вести. То, что с интеллектом у Плаксы было все в порядке, знали все. Он писал лучшие работы на курсе. Его награждали грамотами, за которыми он никогда не выходил на сцену. Его отправляли на студенческие олимпиады, на которые он никогда не ездил. 

Так вот. Однажды мы довольно долго ждали в аудитории преподавательницу, которая неизменно хвалила Плаксу. То ли из искреннего восхищения, то ли из желание придать ему авторитата в наших глазах. Один из одногруппников встал за кафедру и, нелепо жеманничая, сказал: 

— Артемка, выходи. Поговорим друг с другом, как два умных человека. Если что, ты можешь общаться со мной пантомимой. 

Я наблюдал за Плаксой. Все шло по накатанной. Он втянул голову в плечи и приготовился держать оборону в стиле «черепаха». 

Другой одногруппник вскочил и, довольно похоже изображая мелкий семенящий шаг Плаксы, вышел к кафедре. 

Дальше, судя по всему, должна была последовать пантомима. 

Больше всего на свете в тот момент я желал понять, что сейчас творится в голове Плаксы. И я в ней очутился. Я стал Плаксой. Я увидел аудиторию его глазами. Фигуры одногруппников были как будто размытыми — и дело было не в близорукости. Казалось, что все настолько в нем сжималось от ненависти, обиды и страха, что даже фокус зрения терялся. 

Я поступил ровно так же, как с сами собой в пять лет. Я дал ему возможность сделать шаг в сторону от всего того, что он переживал. Я стал его внутренним наблюдателем, который одновременно следил и за собой, и за окружением. 

Когда ты осознаешь спазм в гортани, ты можешь его растворить. Когда ты ловишь себя на том, что сжимаешь кулаки до боли, ты можешь их разжать. Плакса быстро понял, что к чему. Такой радости освобождения я и не припомню. Как будто ему показали фокус, а он сразу понял, как именно держать ладонь, чтобы резиночки не было видно. 

Цирковые лошади, годами бегающие по манежу, даже на свободном выпасе продолжают ходить кругами. Плакса был из другой породы. 

Я подтолкнул его совсем немного, и он встал, спокойно обводя аудиторию взглядом. 

— Давайте все-таки я сам себя покажу, — сказал он красивым баритоном без единой запинки.

Он подошел к стоящим одногруппникам, повернулся к зрителям лицом и замычал, отмахиваясь от воображаемых девиц. Потом пробубнил что-то невнятное и опустил голову. 

— А вот покраснеть я сейчас не сумею, — наконец сказал он. — Простите. 

Кто-то неуверенно засмеялся. 

— Ты притворялся что ли все время? — спросил парень, который изображал преподавательницу. 

— Социально-психологический эксперимент, — веско сказал Плакса. — Я еще какое-то время попаясничаю, вы меня перед другими группами не палите. 

Я уже и не помню — сам он это придумал или я подсказал. 

— Ну ты и козел, — сказал я. 

Так Плакса перестал быть Плаксой и стал козлом. Козлам же везде у нас дорога. 

После того семинара Артем подошел ко мне. Я видел, как дрожит его горло, потому что все-таки нельзя с одного раза стать другим человеком. 

— Как ты это сделал? — спросил он с легким заиканием. 

Он был первым человеком, которому я рассказал о том, что умею. Во-первых, он каким-то образом смог догадаться о причине своего необычного поведения. Во-вторых, он мне и вправду нравился. 

Мы с ним очень сдружились. Он был уникальным в одном, а я в другом. Артем еще несколько раз просил меня побыть в подстраховщиках. 

— Моим нейронам нужно показать новый путь, — говорил он, — дальше я сам. 

Вообще-то я залезал в его голову без всякого запроса. Со временем я понял, что его проблемой была не узость спектра реакций, а совпадение двух факторов — необычайная самопогруженность и сумасшедшая скорость мышления, которая просто заставляла нервную систему перегружаться. 

Наверное, он был гением. 

Отслеживать его мысли, эмоции и образы было настоящим удовольствием. В его сознании я чувствовал себя ребенком на американских горках. С ним я купался в солнечном свете и дышал озоном. 

Дело дошло до того, что на выходных телом я часами валялся в кровати, а сознанием присутствовал в нем. 

Это стало настоящей зависимостью, от которой я вылечился в принудительном порядке. 

— Довольно, — как-то сказал мне Артем. — Нельзя всю жизнь прожить в чужой голове. Даже такой прекрасной, как моя. 

Тут моя суперспособность чуть было не спасовала. 

Я не заметил, как начал сначала врать, а потом оправдываться. 

Артем смотрел на меня понимающе, как я на мальчика Толю. 

— Ты думаешь, — продолжил он, — что тебе дана уникальная способность помогать людям. Это правда, но это только побочный эффект. Ты способен прожить лучшую из жизней, потому что тебе с самого детства доступен механизм, к которому приходят самые упорные из людей. 

Это было как оплеуха. 

— Понял, — сказал я. — Жить своей жизнью. Обещаю. 

Я много раз нарушил свое обещание, но как-то раз, мысленно целясь в Артема, я попал в темное плотное пространство. Если бы я был осьминогом, то, вырываясь из него, стал бы стал одноногом. 

— Так теперь будет всегда, Максим, — сказал мне Артем. 

И прекратил со мной общение навсегда. 

***

Любовь Григорьевна протянула мне застиранные штаны неописуемо гадостного цвета. 

— Это, — сказала она, — нижняя половина лыжного костюма моей мамы. Она входила в Олимпийскую сборную по биатлону. Верхняя половина была утрачена. 

Она посмотрела на меня, ожидая вопроса. Что же — такие вот игры были частью нашего с ней взаимодействия. 

— Каким же образом она была утрачена? — вежливо спросил я, рассеянно принимая штаны. 

— Она была сожжена! Маме подсунули винтовку со сбитым прицелом, она прошла дистанцию с рекордно низким результатом. Это были происки. Так балеринам соперницы подсыпают стекло в пуанты. 

Я вздохнул и покивал. 

— А кем она была сожжена? — поинтересовался я. 

— Мамой, разумеется. Она на даче жгла свой костюм, чтобы никогда больше не возвращаться в большой спорт. Это был символический акт сопротивления несправедливости. Папа спас только штаны. 

Штаны мне годились. Я чувствовал, что они, как и все, что я собирал, были абсолютно одиноки в мире большого спорта, который зовется Жизнь. 

В дверь позвонили ближе к полуночи, когда я сидел за столом, уставленном набором из непарных предметов посуды.

На мне был дирижерский носок, биатлонические штаны и офицерский китель. 

Я посмотрел в глазок. На пороге стояла Наденька и яростно чесалась. 

Открыл дверь я только потому, что нутром чуял — она будет названивать до тех пор, пока я не сдамся. 

— Привет, — сказала Наденька. 

Она легко проскользнула мимо меня в прихожую и молниеносно разулась. 

— Я Пашку расколола. Сразу поняла, что с ним что-то не то. Сказала, что если он мне все расскажет, то я, честное скаутское, сразу отправлюсь в клинику. 

— Денег я тоже не дам, — сказал я. — Мне самому пригодятся. А ты пиздуй в свою клинику, пока не расчесала себя до крови. 

— А мы с тобой похожи, — засмеялась Наденька. — Оба прозрачные, как стеклышко для анализов. Тощие. Трахаться с тобой можно смело. 

— Не хочу, — с тоской сказал я. — Говори, что тебе надо и уходи. 

— Помощь твоя нужна, — сказала она. — Пожалуйста. Мне Пашка сказал, что ты без запроса к другим людям в голову не лезешь. Только по запросу. 

Я поморщился. 

— Я больше клиентов не беру. Никогда больше не буду брать. 

Наденька умудрилась сесть на пол, прислонившись к стене, так, что это не выглядело наигранно-драматичным. 

— Понимаешь, — сказала она, — я ведь сразу увидела, что в Пашке как будто две части. Одна знакомая, теплая, жалкая. Другая — холодная и чистая, что родничок лесной. И у меня две части. Одна нормальная, она помнит о старой жизни, она любит и жалеет родных. Другая — это адский ад. Она на все способна, эта часть. Там моя зависимость, моя хитрость и голод. 

Я потянулся к ней. Все было именно так, как она и говорила. Все, что я мог сделать — это не перетащить Наденьку на светлую сторону, а помочь ей увидеть обе половины со стороны. 

— Так вот как ты живешь? — тихо спросила она. — В тишине. В спокойном созерцании. 

— Уходи, — снова попросил я. — Я еще часик тебя подержу, тебе как раз времени хватит на то, чтобы до клиники добраться. 

Наденька чуть заторможенно принялась обуваться. 

— А что на тебе надето? — вдруг спросила она. 

— Костюм водолаза, блядь, — я позволил себе немного сорваться. 

— Ну а правда? 

Я посмотрел на нее повнимательнее. Сейчас, когда лихорадочность внутреннего беса ее покинула, она даже стала красивой. Бедный Олег, подумал я. 

— А правда в том, что я хочу распрощаться со своим талантом. Спустить его во вселенский унитаз. 

Наденька посмотрела на меня так понимающе, как после Артема на меня не смотрел никто. 

— Не стану спрашивать, почему ты решил расстаться с самой охуенной суперспособностью. Спрошу только, каким образом. 

До этого я ни разу внятно не формулировал свою задумку. Я действовал по наитию, остерегаясь заразить идею семенами сомнений. 

— Все эти предметы — одиночки, — сказал я. — Когда-то каждый из них был частью пары. Потом один из них был уничтожен. Не просто потерян, а именно уничтожен. Понимаешь?
Наденька кивнула. Мол, что тут понимать-то. Все ясно. 

— Про квантовую связанность слышала? Все эти предметы стремятся в прошлое — к своим утраченным половинам. В прошлое я, разумеется, целиком не попаду, но частью себя я окажусь в том времени, когда я принял решение овладеть своей, как ты говоришь, охуенной суперспособностью. 

— Так чем она тебе мешает? 

— А обещала не бесоебить, — осуждающе сказал я. — Представь, что ты наркоманка, у которой есть неограниченный доступ к наркотикам, а побочных эффектов практически нет. Кроме одного — тебе на все остальное пофиг. Никто тебе уже не нужен. Ни друзья, ни любимые, ни даже собачки вонючие какие-нибудь. 

— Ты мне сейчас врешь. Ты больше похож на нарика, у которого когда-то была лучшая наркота, а потом остались какие-то разбодяженные суррогаты. 

Я подумал об Артеме — и Наденька каким-то невероятным образом уловила эту мою мысль. 

— Я собрата узнаю из тысячи, — довольно сказала она. — Если тебе и возвращаться каким-то образом в прошлое, то не для того, чтобы кастрировать себя, а чтобы не попадаться в ловушку эйфории за чужой счет. 

— Такая умная и такая больная, — проворчал я. — Поехали в клинику, отвезу тебя. Сейчас только носок сниму. 

 

*** 

Вернувшись домой, я снова надел носок и уселся за стол. 

Я налил в чашку травяного чая, поставил ее на блюдце с глазом и закрыл глаза. 

— Поехали, — прошептал я. 

У каждого есть машина времени, каждый может вернуться в прошлое, но у меня был свой способ. Своя фарфорово-носочная тяга. 

...

— Довольно, — сказал мне Артем. — Нельзя всю жизнь прожить в чужой голове. Даже такой прекрасной, как моя. 

— Я очень постараюсь, — ответил я. — Но мне будет нужна твоя помощь. У меня зависимость, сам понимаешь. Ты можешь от меня закрыться раз и навсегда. Как — я пока не понял, но ты это точно сможешь. 

 

***

Тихонько блямкнул телефон. 

«Максим Викторович Наденька в клинике спасибо вам еще раз за все! Приятных вам песков»

«Пожалуйста, Павел. Кстати, один сеанс у вас все-таки остался, обращайтесь. Пески подождут» 

 

Чай совсем остыл, зато внутри впервые за долгое время не было сквозняка. А еще я был страшно голоден. Стащив лыжные штаны, я посмотрел на свои бледные цыплячьи ноги и отправился к холодильнику.