Донор для Мопсика (часть 1)

Проще всего было с чайными и кофейными парами. Фарфоровых блюдец и чашек, существующих по отдельности, было просто завались. 

У меня в шкафу-витрине уже была коллекция штук под шестьдесят. С розочками, с веточками, с пастушками и вензелями. Была даже одна чашка с грустным лосем и блюдце с огромным синим глазом по центру. 

На Блошином рынке меня уже знали и приветствовали самым приятным образом. 

— Максимушка! Носок шелковый стародавний! Один-одинешенек! 

Это моя любимая продавщица Любовь Григорьевна, с которой я регулярно вступал в торговые отношения. 

Для каждой вещи у Любови Григорьевны была история. Из вежливости я всегда выслушивал легенду до конца, но не особенно верил. 

Носок был хорош. От него веяло временем и вечностью одновременно. 

Любовь Григорьевна тоже была великолепна. Мы с ней были похожи как бабушка с внуком. Оба худые до прозрачности, волосы легкие, полетные, носы длинные, а глазки маленькие, но пронзительные. 

Я ей: 

— Что за носочек такой, Любовь Григорьевна? 

Она мне: 

— Так дедушкин. Дирижер он у меня был до революции. Франт был необыкновенный. Папа рассказывал, что только шелковое исподнее носил. Не терпел на себе фальшь грубых материалов. Папа этот носок хранил вместе с партитурами, которые от дедушки достались. От обысков прятал. 

Я ей: 

— Понимаю, Любовь Григорьевна. В революционном огне горели не только рукописи, но и партитуры. Какое пьяно, если пролетариат требует форте. 

Вот так мы с ней наполнено общались. 

Носок я купил, кстати. 

Не знаю, где сгинула его пара, его соулмейт, но я уже умел находить истинных одиночек. 

Этот носок был именно таким. 

Когда я взял его в руки, когда пропустил нежную ткань сквозь пальцы, я почувствовал нужный мне холодок. Как будто носок находился сейчас в межзвездном пространстве, в котором нет ничего, кроме редких косматых комет. . 

Я ей: 

— Беру. 

Она мне: 

— Пять тысяч. Носок все-таки с историей. Антикварный дирижерский носок. 

Все она видит. Видит Любовь Григорьевна, как меняется мое лицо, когда я нахожу то, что раньше было парным, а сейчас уже нет. Все понимает. Знает, что я странненький, хоть и не говорит это вслух никому. 

С ней я не торгуюсь. Что мне эти деньги. Денег у меня навалом, сегодня, к примеру, три клиента на связь вышли. 

 

***

 

Клиент «Дебелый мопсик». 

Вы не подумайте, что я насмешничаю, давая каждому клиенту прозвище. Просто так я их лучше запоминаю. Имена стерты до матовости, как кожа Любови Григорьевны. Прозвища же живые и упругие. От них память отталкивается и послушно вываливает все подробности. 

Мопсик ко мне обращается в четвертый раз. Будет, разумеется, и пятый — он же последний. 

Когда я только начинал профессиональную деятельность, я еще не знал, что помогать клиентам больше пяти раз — только развращать их. Давать ощущение, что чужую умную голову все-таки можно приставить к туповатой тушке. Теперь же правила строги. 

 

«Здравствуйте Максим Викторович форс мажор нужна ваша помощь сегодня вечером с пяти до семи. Вдруг вы свободны»

 

Мопсик получил свое прозвище не потому, что у него брахицефалия. Просто глаза у него темные, очень выпуклые и настойчиво-бессмысленные. У тети Люды был мопс, я знаю, о чем говорю. Да и храпит Мопсик наверняка. Дебелый же он потому, что одновременно и крепкий, и упитанный. Как разъевшийся есаул. 

Для того, чтобы начать работать, мне нужно разок повстречаться с человеком. Так вот, Мопсик при встрече так аккуратно пожал мне руку, как будто Набоков бабочку ладонью накрыл. 

Мне это было неприятно. Ну видишь ты дрыща, не щади его. Жми ему руку от души, не сломаешь. А дрыщу приятно будет, что его не берегут. 

Но это я так, сам себе придумываю поводы обидеться или расстроиться. Стараюсь не расставаться со всей гаммой человеческих чувств. 

С Мопсиком мы прошли многое. Расставание с девушкой, собеседования на работу, знакомство с новой компанией и даже секс с новой зазнобушкой. 

 

Вечером я был свободен. Думал, что поход на Блошиный рынок займет больше времени, но Любовь Григорьевна не подвела. 

 

«Здравствуйте! Договорились» 

 

«Спасибо спасибо спасибо деньги перевел» 

 

Сколько же одиноких носков можно купить на эти деньги. Много. А все потому, что я бизнес-акула в голубом океане. Поднимите руку те, кто понял отсылку. Расстроенно подожмите губы те, кто не понял. Короче, конкурентов у меня нет. Один я такой. Любую цену могу назначать. 

Я примерил носок на левую ногу. Мне он был велик, видать настоящий великан был дедушка Любови Григорьевны. Нависал над оркестром, как Гильгамеш над хилыми урукчанами. Свирепо тыкал палочкой в духовую секцию, потому что духовые грубую силу любят. 

Выхаживать по квартире в сползающем носке я не стал. Во-первых, он все-таки был антикварным, во-вторых, не для того он мне был нужен. Я свернул носок аккуратным гнездышком и положил его в шкаф-витрину на блюдце с глазом. Вышло артхаусно. 

О Мопсике я не думал. Не пытался предугадать, в чем именно ему нужна моя помощь. Я все-таки не психолог какой-нибудь, я донор дополнительного времени. Стрелочник внутренних рельсов. Мастер не только прозвищ, но и самоназваний. 

Выпив травяного чая из обычной парной чашки, я уселся в кресло, поставив два будильника — на пять и на семь вечера. 

Когда прозвенел первый из них, я закрыл глаза и заново прожил момент, когда Мопсик едва сжимает мою руку. 

А дальше меня, как Максима, практически не было. То, что дальше будет фигурировать, как «я» — художественное преувеличение. Ну, почти. 

 

Мопсик топтался у двери. Он несколько раз поднимал руку к кнопке звонка, но каждый раз вздыхал как-то по-бабьи и отступался. Я чувствовал, как спазмируется его кишечник, как истошно мечется его сознание, выдавая разом сотню мыслей одновременно, не в силах сфокусироваться на одной. 

Тогда я и начал работать, хотя можно ли назвать работой практически полное бездействие. Единственное, что я умею по-настоящему делать хорошо — это трудиться внутренним наблюдателем. 

Дыхание Мопсика выровнялось. Когда в нем включился внутренний наблюдатель, пусть даже и гонорарный, приглашенный со стороны, он перестал быть сонмом мыслей и эмоций, он стал зрителем этой телепрограммы. 

А если уж следовать дальше этой ретрометафоре, то что есть у зрителя? Правильно. Пульт на батарейках. А что такое заряд батарейки в данном случае? Количество оплаченных мне часов. 

Впрочем, я опять все свернул на себя, так-то мне просто хотелось сказать, что когда у тебя есть пульт, ты всегда можешь нажать на «паузу» и прекратить мельтешение кадров, сосредоточившись на чем-то одном. 

Мопсик сосредоточился на сложном чувстве, состоящем из страха, любви и раздражения. 

Эта горючая смесь и обеспечила звонок в дверь. 

Дверь не открывалась очень долго. Мопсик опять было принялся паниковать, но я снова встал внутри него в полный наблюдательский рост. 

— Наденька, открой, — громко и спокойно сказал Мопсик, — я тебе продуктов привез. Знаю ведь, что ничего не ешь толком. Дай мне выполнить братский долг — и я свалю. 

Дверь распахнулась на ширину цепочки. 

— Пакет не пролезет. Отворяй ворота полностью. 

Мопсик поднял тяжеленный пакет на уровень живота и демонстративно им потряс. 

— Бесоебить не будешь? — донеслось из-за двери. 

Голос был молодой, женский. В нем была какая-то странность — то ли в интонациях, то ли в тембре, но мне было на это начхать. 

— Не буду, — ответил Мопсик, внутренне возликовав. 

Я ощутил его ликование как оранжевую волну, поднимающуюся от живота до горла. 

Мопсик шел по коридору за худенькой Наденькой, лопатки которой торчали как два недоразвитых ангельских крыла. 

На кухне был срач. У Мопсика в воспоминаниях промелькнул эпизод из «Незнайки на Луне», когда лунный капиталист, лишившийся прислуги, загаживал одну комнату в своем особняке и переходил в другую, чистую. К сожалению, Наденьке перейти было некуда. 

Мопсик раскладывал продукты по пустым полкам заплеванного чем-то желтым холодильника, а Наденька стояла рядом и бесконечно меняла позы. 

То она обхватывала себя руками, то встряхивала короткими волосами, то выставляла одну ногу вперед, одновременно упирая руку в бок, как Петр Первый в Кронштадте. 

А еще она говорила веселыми отрывистыми фразами. 

— Только не бесоебь, Паша. Родители достаточно расстарались. 

(Мопсик засовывает коробку с грушами на нижнюю полку)

— Захочу — брошу сама. 

(Мопсик ставит пакет с молоком в дверцу)

— Ты себе не представляешь, какие песни я теперь пишу. 

(Мопсик достает упаковку с шуршащими внутри макаронами и по очереди открывает дверцы кухонных шкафчиков, чтобы найти отдел с крупами) 

— Вот послушай. 

(Наденька поет, Мопсик слушает с макаронами в руках) 

— Но я долго петь не могу. Соседи только и ждут повода. 

(Мопсик нашел нужный шкафчик) 

— Я залепила глазок. Если придут, то они меня сквозь глазок не увидят. А еще обмотала полотенцами батареи. 

(Мопсик смотрит на батареи с небрежно наброшенными на них полотенцами) 

— Если ворвутся и скажут, что я стучу по батареям, то я им покажу и скажу — нет, не могу я стучать по батареям! Они в обмотке! 

Мопсик плывет. От нутряного ужаса во рту у него становится горько, и я снова мягко переключаю его внимание на внутренние процессы. Выигрываю для него лишнюю секунду, за которую можно успеть выдохнуть.

— Ты сегодня странный. 

Речь Наденьки замедлилась. Она подошла совсем близко к Мопсику и заглянула ему в глаза. 

— Ага, — сказала она и засмеялась. 

— Что ага? — добродушно спросил Мопсик, присаживаясь за стол. 

— Есть в тебе что-то, — ответила Наденька. — И это что-то хочется вытащить, как червяка. И его, знаешь, как макаронину, засосать. 

 

Она тоже села на стул напротив Мопсика, но тут же вскочила. Несколько раз прошла за его спиной, бросая на него короткие тревожные взгляды. 

— Ну ты будешь что-то говорить?! — наконец заорала она. — Начинай уже зачитывать рекламные проспекты всяких клиник реабилитации. Зря что ли приперся, жирный кот. Или нарколога из кармана вынимай, чтобы он меня уговаривать начал. 

 

Она была такой маленькой, такая истончившейся, что собачьи глаза моего клиента начали увлажняться. 

Я знал, что он хочет сейчас сделать — и я ему не помешал, потому что не пастух я братьям наркоманок. 

— Я люблю тебя, — сказал Мопсик. — И родители тебя очень любят. 

Он набрал воздуха, чтобы продолжить проникновенную и наверняка заготовленную дома речь, но не успел договорить ее полностью. 

Наденька сейчас жила на других оборотах, так что уловила крошечную паузу и воспользовалась ею. 

Она прижала руки к щекам и округлила глаза, как будто слова любви хлестнули ее по лицу. 

— Дай денег, Паша, — жалобно сказала она. — Мне не для кайфа. Просто в себя приду и лягу в клинику. 

Благодаря мне Мопсик ответил не сразу. Он перебирал варианты ответа и остановился на том, который представляется ему самым здравым. 

— Не могу, не дам, — проговорил он и еле увернулся от пощечины. 

Наденька же снова улыбнулась, как будто и не кидалась только что на Мопсика. 

— Вот и вся любовь. Ну и ладно, ты не дашь, другие дадут. Например, друг твой Олег. Он давно на меня слюни пускает. Пусть парню обломится наконец-то. 

Обычно я и вправду не вмешиваюсь. У людей ведь в голове достаточно вариантов для действий или слов. Нет человека, который был бы как остров, сам по себе, вот это все. Мы впитываем прочитанные книги, просмотренные фильмы, мудрости из социальных сетей, фразы прохожих, назидания учителей — для каждой ситуации у нас есть знания о широком спектре реакций, просто выбираем мы одно и те же. Людям зачастую не хватает только одного — хотя бы крошечного зазора между раздражителем и реакцией, чтобы была возможность сделать осознанный выбор. 

Увы, в случае с Мопсиком одного глотка свободы было мало. Даже в самых закоулках его подсознания не было достойного варианта. 

Для экстренных случаев у меня есть режим ручного управления. 

— Звони Олегу, — размеренно сказал я через Мопсика. — Сейчас твоя единственная задача — как можно быстрее свалиться на дно кроличьей норы, чтобы сработала аварийная система. Всякое может быть. Вдруг ты придешь в себя, когда Олег приедет, увидит состояние квартиры, а самое главное — твое состояние. Одно дело стройная Наденька, а другое — скелетообразная. Как скривится Олег! Как забормочет что-то про рожающую кошку. Но, допустим, Олег будет смотреть на тебя глазами любви. Застенчиво прикроет реальность ресницами и проигнорирует все, кроме самого факта — Наденька до него снизошла. И самым почтительным образом тебя отымеет. Будут из-под него торчать твои спички-ручки и палочки-ножки, как будто Олег с желудевым человечком трахается. Будут ребра хрустеть. Отличный момент. Как я дошла до жизни такой, спросишь ты себя. Почему все так. 

Мопсик мне не мешал. Казалось, что он тоже окаменел, как и Наденька. 

— Лови этот момент, Надя, — продолжил я сквозь Мопсика. — Как только поймаешь себя на том, что отвращение к собственной жизни сильнее желания закинуться, сразу звони мне. Я приеду через полчаса и отвезу тебя в клинику. Все договоренности уже есть, специалисты опытные. 

Последние две фразы про клинику и специалистов уже договаривал Мопсик, потому что дураком он все-таки не был и подхватил меня в нужный момент. 

— А ты хорош! — с уважением сказала Наденька. 

И нам обоим с Мопсиком было ясно, кому предназначалась эта похвала.