Гипнофобия (3)
— Сегодня в парке за мной гонялась бешеная ворона, алкаши на скамейке смеялись.
— Ха!
— Тебе смешно, а я еще в кедах, как тупая малолетка. Ноги мокрые по колено. Надо ботинки покупать, а то скоро снег повалит...
Они познакомились на семинаре сенсея Китауры. Герман сидел на балконе, Алина стояла у стены рядом с входом в зал, переодетая в кейкоги. Почтеннейший японец приезжает раз в год, устраивает «показуху», смотрит, раздает даны. Алина и несколько парней шли на первый дан, двое на третий и один дядька на четвертый.
Алина оглянулась на зрителей и ахнула — Том Харди! Ей так показалось. Герман расценил этот затяжной взгляд по своему. Произошла стыковка на ментальном уровне, с чего обычно все и начинается.
После семинара подошел, поздравил. Они давно знали друг друга, ходили в один клуб, но не здоровались. Он «пыхтел» в углу, где только «даны». Она вместе с остальной «шелупонью», так Алина называла всех, кто не в хакамах. Ей было не интересно с ними, она давно переросла «бесполезных» дяденек, к слову, настоящих пахарей, годами отбивающие своими тушами ковры в додзё. Но, к сожалению, это как музыкальный слух, если не дано, ничего не выйдет, хоть ночуй здесь под портретом Морихея Уэсибы.
И вот она в новой тяжелой, с непривычки, хакаме, села на ковер в позу сэйдза рядом с избранными. Как только инструктор хлопнул в ладоши и крикнул:
— Хаджиме!
Алина бросилась к Герману:
— Анагешмас!
— Анагешмас...
Пока они кружили дзю-вадза, разглядела его лицо. Боже, какой нафиг Том Харди, подумала она, скорее Джон Малкович в лучшие годы.
Он покрикивал:
— Плечи! Корпус! За что первый дан получила, непонятно...
Так и подружились.
— Ну, что едем?
— Да, давай, мне тут пешком недалеко.
— Через час.
Встретились у Московского вокзала, где вход в «Галерею». Пока Алина ехала в метро, совсем стемнело. Полированный гранит отражал каскады неоновых огней. Свет резал глаза после темной улицы. Круглая дверь-вертушка впихнула в огнедышащую пасть мегамолла очередной брикет из человеческих туловищ. Алина подхватила Германа под руку. Скользя по мокрому полу, они ушли в сторону, что бы ни мешать толпе.
— Есть план?
— Сначала — сюда. Ой, что я вспомнила!
— Ну?
— Здесь, когда была маленькой, кидалась яйцами в Рому Желудя. Нас было много, орали хором: — А ну-ка, давай-ка уебывай отсюда! Вот здесь он что-то говорил в микрофон. Помидоры летели, яички, охрана начала быковать, паника как на пожаре. Весело было.
— Что за Желудь?
— Какой-то вертлявый чорт. Не помню уже.
Зарулили в первый обувной...
— Шлак, шляпа. Не буду я это мерить. Пойдем отсюда.
Следующий магазин.
— Здесь тоже шляпный салон. Сам мерь...
Следующий...
«Andy Carry», «Converse», «Carlo Pazolini», «Marmalato», бюджетные лавки «София» и «Ecco».
— Ну, хорошо же!
— Ценник...
— Я добавлю.
— Не надо. У меня есть.
Герман начинал злиться, он был трезв, сегодня не выпил еще ни капли. Когда опять услышал:
— Шляпа, шняга. Кинокомпания шняга-фильм представляет...
Он сказал:
— Все. Жду тебя на фуд-корте.
— Ладно, мне тоже надоело. Пойдем, где пиво, а потом в «Спортмастер». Куплю первое, что увижу.
Герман не знал, что говорить, какие слова. Они в первый раз общались так близко, на тренировках только об айкидо и привет — пока.
Для этого и существует алкоголь. Герман украдкой за стойкой бара махнул сто грамм водки.
— Пойми, — говорил он, — обувь, самое главное. Можно быть в дурацкой куртке или майке, но первое, что бросается в глаза — ботинки, или что там у тебя. О человеке сразу можно судить по его нижним конечностям. Это нам еще объясняла учительница эстетики, был такой предмет, когда-то. Всегда смотрите на обувь собеседника, говорила она. И я запомнил, пригодилось. Через несколько лет вернулся из армии в совсем другую страну — вокруг ларьки, торговля, наперстки, кожаные куртки, «жигули девятки», мне казалось тогда, что это иномарки. Все было удивительно и заманчиво — начало девяностых, самая жара. Однажды, на одного из наших навалились какие-то черти типа нас, что-то не поделили, требовали «процент». Хуяк, забили стрелу у метро Озерки. Пришел один тип придурковатого вида, как сейчас помню, в розовом спортивном костюме, очень модном в те времена. Нас было четверо, а он один, типа авторитет. Стал именами закидывать, говорил, что от «коллектива». А я смотрю, хоп, а на ногах-то у него совдеповские «кирпичи» завода «Красный треугольник». Нормальному пацану, что бы напялить такое гавно! Дальше я уже его не слушал, если до этого был какой-то мандраж, то все как рукой сняло. Этот чертила, уловил мое настроение, сбавил тон, стал нервно оглядываться, блеять умные слова про «компромиссное решение» и еще чего-то там. Мне надоело, и я плюнул ему в глаза. Как же он драпал, сверкая «кирпичами»!
— Поймали?
— Зачем? И так все понятно.
Алина не спрашивала — где работаешь или чем занимаешься. Задавать такой дурацкий вопрос солидному дяде ей казалось неприлично.
— А я вот работаю. Здесь недалеко по Лиговке. В магазине.
— Тоже когда-то работал. Это было на заводе ЛОМО, перед самой армией. Мне еще восемнадцать не исполнилось. Все начальники в цеху отпуливали меня, не хотели брать ответственность, случись чего. Отправили к бабам на кухню, где пирожки делают. Моя задача, помимо всего прочего, была еще катить тележку с горячими пирожками в самый дальний цех. Со мной рядом шагала тетка в переднике и белом колпаке, она и продавала работягам беляши и прочие ватрушки. Покупали лихо, мгновенно очередь. Тетка метала вилкой в оберточную ленту пышки, булочки. Я сидел в уголке, с любопытством разглядывал вокруг себя огромный стеклянный куб инструментального цеха. Стены, потолок — все это из мутного стекла. Грандиозное зрелище. А внутри станки какие-то механизмы, людишки снуют туда-сюда все шипит, грохочет. В общем, жизнь. И вот один раз, не завезли в столовую мяса. Бабы напекли всякого говна с морковкой, капустой, творогом. Ну, едем туда, в цех. Мне-то вообще по барабану, чего там в этой тележке. Через минуту началось, волнение, шум. Оборачиваюсь и чуть не падаю от страха. Работяги в засаленных халатах и комбинезонах, в беретах набекрень толпой валят на меня. Перекошенные лица, вонь перегарища. У одного в кряжистой лапе переломанный пополам пирожок, из которого торчит вареная морковка. И он мне такой: — Ты что привез?! Мяса давай! И вся толпа такая: — Мяса! Мяса! Где мясо? Ахуел, что ли! А я весь красный, мне было стыдно. До утра ворочался, снились эти надутые в пролетарском гневе бельма, фиолетовые губищи и пирожки с морковкой. Ужас.
Он показывал в лицах, как это выглядело. Алинка смеялась.
Она быстро купила, что ей нужно в спортивном гипермаркете. Герман поехал ее провожать на метро. Оглядывался и повторял, что все изменилось.
— Тыщу лет не ездил, обычно, если дела, то рядом с домом или на такси. Помню, на эскалаторе рекламу из колонок. Бабушка читала по слогам: Э-ле-ком? Э-ле-ком. Хотите в Канаду? Телефон ми-лли-он. В вагоне тоже ржачные объявления — жалюзи меня нежно, сони бесплатно, сдохла мама не беда, дуй на Невский тридцать два. Мама это материнская плата в компьютерах. А попрошайки! Больной СПИДом с табличкой в руках, сумасшедшая старуха с завязанными колготками на голове топила за Жириновского: — К нам в город прибыл Владимир Вольфович Жириновский на бронированном автомобиле типа скорпион. Я бы не советовала вам приближаться к этому автомобилю как спереди, так и сзади. Чего-то еще говорила, не помню. А еще ходил по вагонам человек-собака на задних лапах — гав, гав! Чего ты ржешь, этому идиоту щедро подавали.
Они сидели в углу вагона, Алина нога на ногу, любовалась новыми ботинками. Переобулась в торговом центре, старые кеды выкинула в урну. Между станциями просыпался ее телефон — звенели смс-ки. Рассказала, что поругалась с другом месяц назад, но придется возвращаться, потому что скоро Новый год, а это новый крепкий загул у матери.
— Тренировку прогуляли, жалко...
— Ну да. В зале хоть какое-то время ни о чем не думаешь. Жизнь дерьмо.
— Это точно.
— Да ты-то молодая, все будет хорошо.
— Тебя что, никто не ждет? Дома...
— Не-а. Давно в разводе.
— С тобой интересно.
— Увидимся в понедельник.
— Пока...
Он вышел на остановку раньше, чем она, и поехал в обратную сторону.