Трудно быть Бо
Баба Нюра переоделась в ночную сорочку, постелила кровать, легла под одеяло, закрыла глаза, прошептала молитву, поцеловала крестик на шее и уже приготовилась отойти ко сну, как раздался громкий стук в дверь.
«Господи, кого ещё нелёгкая принесла?»
Нехотя поднявшись, баба Нюра тихо подошла к окну, осторожно отодвинула шторку, взглянула на неожиданного визитёра.
Он стоял на крыльце, полная луна хорошо освещала его. Худой, длинноволосый, в рваной тунике. Вид у него был измученный и усталый. Голова покрыта терновым венцом. В бороде застряли соломинки и колючки репейника. На ногах грязные сандалии.
«Бомж какой-то. Лет тридцать, тридцать пять от силы», — мысленно прикинула баба Нюра и грозно спросила:
— Кто там?
— Приветствую, бабушка. Благую весть принёс тебе. Пусти в дом, пожалуйста, — проговорил мужчина спокойным голосом.
«Накось выкуси, леший—чёрт. Ишь чего захотел, голь подзаборная», — злобно подумала хозяйка, продолжая с жадностью рассматривать незнакомца. Мужчина резко повернулся к ней. Баба Нюра вздрогнула от неожиданности. Отпрянула от окна. Лицо, увиденное ею, было прекрасно. Тёмно-оливкового цвета, с правильными чертами оно выражало смирение и покорность. Большие голубые глаза лучились каким-то внутренним светом. Нос был идеальной формы, в меру тонкий и в меру прямой. Широкий лоб говорил о недюжинной смелости и незаурядном уме. Крепкий волевой подбородок свидетельствовал о твёрдом характере.
Первое обманчивое впечатление вмиг улетучилось, и баба Нюра невольно прониклась к незнакомцу глубокой симпатией. В глубине души она испытывала стыд за своё поведение, и щёки её стали красными, как флаг СССР.
— Здравствуй, миленький. Сейчас-сейчас. Что с тобой приключилось-то? — проговорила хозяйка, шагнув к двери.
— Заблудился, бабушка. По лесу долго ходил-бродил. Проголодался, замёрз. А тут вышел на полянку. Смотрю — домик. Я — скорей сюда. Помоги, добрая душа. Холодно, аж зубы сводит. — И незнакомец задрожал всем телом.
— Ну коли так, проходи, соколик, — сказала баба Нюра, впуская необыкновенного гостя. — Садись вон у печки, на лавку. Грейся.
Мужчина поклонился, прошёл к выкрашенной в розовый цвет скамье, с тяжёлым вздохом опустился на неё, притулился спиной к тёплому боку печи.
— Откуда ж ты пришёл-то сюда?
— Оттуда. — Гость подбородком указал на потолок.
— То есть как? — не поняла баба Нюра. — С крыши спрыгнул, что ли?
— С неба.
— Вот те раз! Шутить изволишь?
— Какие шутки, бабушка. Смотри. — Незнакомец растопырил три пальца: указательный, средний и безымянный. На каждом светилось по золотой букве.
— Б. О. Г. — прочитала баба Нюра и поинтересовалась:
— Это ФИО твоё?
— Нет. Это мне в небесных чертогах татуировку сделали.
Баба Нюра похлопала ресницами. Помолчала.
— Я — Бог, бабушка. Спустился с неба на землю, чтобы грешникам принести спасение, больным — исцеление, страждущим — утешение и так далее и тому подобное. В Библии об этом чёрным по белому написано. Читала?
Баба Нюра кивнула.
— Как груз с самолёта, гуманитарная помощь, приземлился к вам, — продолжал таинственный гость. — Только груз на парашютах, а я — на крыльях.
— Птицей, что ли прилетел?
— Голубем, — уточнил незнакомец.
— Ну и как? Тяжело, поди? Долго летел-то? — сочувственно проговорила баба Нюра.
— Три дня и три ночи. Под конец обессилел и в стог сена свалился. Отдохнул немного, святого духа искушал, водички из канавки попил и в путь дороженьку потопал на своих двоих, — сказал гость и поднял ноги, показывая стоптанные заляпанные грязью сандалии.
— Погоди, Бога ведь не видал никто, а ты прям вот тут, передо мной сидишь, в человеческом облике. Живой и светишься, как новогодняя игрушка.
— Это божественное свечение, бабушка. Ты про второе пришествие слышала?
— А как же, дружочек, много у нас об этом говорили. В Новом Завете предвозвещено.
— Ну вот. Я вернулся. Как Карлсон, который живёт на крыше.
— Не верю. Брешешь, поди?
— Неси воды, сейчас докажу тебе, — усмехнулся бородатый «Карлсон».
В кружку была налита холодная вода из бочки, стоявшей у входной двери, поставлена на стол. Баба Нюра внимательно следила за действиями гостя. Новоявленный Иисус поднялся, подошёл к столу, опустил три пальца в воду, его пересохшие губы произносили таинственные непонятные слова, вдруг тело задёргалось в конвульсиях, ноги подкосились, Иисус упал на пол, словно пронзённый копьём. Баба Нюра в ужасе подбежала к лежащему без движения человеку. У него изо рта показалась пена.
— Господи Иисусе Христе! — возопила хозяйка. — Матерь Божья Богородица Пресвятая Дева!
— Ой, не надо так орать. Очень прошу. — Иисус ожил, нахмурил густые красивые брови, встал как ни в чём не бывало, взял кружку, поднёс ко рту бабы Нюры.
— Пей, дщерь Сиона.
Баба Нюра одним махом опрокинула содержимое в рот, сморщилась, крякнула, потянулась к оставленной с вечера краюшке чёрного хлеба, на котором отложили личинки мухи, пожевала, проглотила хлебушек и, выдохнув, сказала:
— Ох, крепенько.
— Ну? — нетерпеливо посмотрел на неё Иисус Христос. — Что нужно сказать?
— Спасибо, Боженька, уважил.
— Не то, глупая баба. Верую! Вот что надо говорить в таких случаях. Я тебе чудо не просто так сотворил, а, чтобы в тебе вера родилась. Чувствуешь внутри что-нибудь?
— Чувствую, — сказала баба Нюра, ощущая, как по телу растекалась приятная обжигающая сорокаградусная жидкость.
— Теперь тебе все грехи простятся. Ибо сказано по вере вашей да будет вам.
— А что будет-то, Христос? — сказала захмелевшая баба Нюра и икнула.
— Всё. И что ни пожелаешь, то исполнится.
— Отлично, — хозяйка заговорщически потёрла руки. Нос у неё раскраснелся, как после бани, в глазах появился задорный огонёк. Она что-то шепнула на ухо гостю, получила утвердительный ответ и, бросив: «скоро буду», вылетела из дома, как пушечное ядро.
До Петровича, если бегом, минут десять. Бабе Нюре хотелось отблагодарить своего отзывчивого верного друга. Петрович много раз помогал ей по хозяйству: колол дрова, носил воду, убивал домашнюю живность по праздникам. Его не нужно долго упрашивать. Он всегда готов помочь в трудную минуту. Вот и сейчас, когда баба Нюра вломилась в его жилище (Петрович никогда не запирал дверь), скороговоркой выпалила, что хватит дрыхнуть, что есть целая бочка водки, что срочно нужен третий собутыльник, что буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, что у соседки коза сдохла, что пора, вставай, навстречу северной Авроры открой сомкнуты негой взоры, что время ещё детское, что скукотища аж пипец, что хочется праздника, драйва, танцев, зашкаливающих эмоций и прочее, прочее, прочее, он сразу разлепил веки, подскочил с дивана и с округлившимися глазами забегал по комнате в своей любимой дырявой фуфайке, которую никогда не снимал. При слове «водка» у Петровича сами собой закрутились усы, и он, усиленно нюхая воздух, как хищник выслеживающий добычу по запаху, бешено заорал: «Где? Где? Где?»
Баба Нюра махнула рукой, крикнула во всё бабье горло:
— За мно-о-ой!!! — и стремительно скрылась.
Всем своим решительным видом она напомнила Петровичу командира Советской армии Неугомонного Вячеслава Юрьевича, который таким же кличем призывая за собой солдат принять бой с фашистскими оккупантами, первым выскочил из окопа и, приняв пулю в лоб, тут же плюхнулся лицом в грязь. По нему пробежала рота вооружённых бойцов. Потом проехали советские танки, раздробив все капитанские косточки. А после сражения налетели вороны и обглодали посмертно награждённого орденом мужества Неугомонного В. Ю. Жуткая картина яркой вспышкой пронеслась в голове Петровича и исчезла, как память у больного деменцией.
Баба Нюра бежала по улице, тряся обвисшей грудью, её белая сорочка развевалась на ветру, как флаг над крепостью, означающий безоговорочную капитуляцию. Петрович нёсся за ней, словно разъярённый бык, доведённый до бешенства красной тряпкой матадора, бежал, спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал, плюя и чертыхаясь.
Но вот они на месте.
В доме бабы Нюры — храп. Иисус, расположившись на лавке, крепко спит. На полу стоят сандалии, венец лежит поверх них. Пахнет спиртом и тухлыми яйцами.
Петрович подходит к спящему, с интересом смотрит на его пальцы. Иисус чешется во сне, и, поднатужившись, гулко, как конь, делает непристойность. Баба Нюра морщится, вычерпывает остатки водки из бочки, ругается.
— Всё этот вылакал, голубок сизокрылый. Тьфу, анафема! — она косится на спящего Иисуса Христа. Тот улыбается, ему снится рай.
Петрович залпом опрокидывает поданный бабкой стакан, просит:
— Ещё!
— А нетути! — баба Нюра разводит руками, шмыгает носом. — На две чарочки только и оставалось. — У, дьявол! — Она грозит Иисусу кулаком и выпивает свою порцию водки.
— Сучий сын! — Петрович выбегает из дому. Минута — и вот он снова в избе, в руке топор.
— Что удумал-то? — спрашивает баба Нюра, крестится.
Петрович молча ставит табурет к лавке, берёт ладонь Иисуса, кладёт её на табурет, загибает все пальцы, кроме одного, указательного, с буквой «Г», приказывает бабе Нюре замолчать, поднимает топор и... опускает его.