Брат за братом
Опоздаете - тогда уж не родитесь...
/Метерлинк. Синяя птица/
Здесь поезд лишь немного замедляет ход – желающие могут спрыгнуть. Или запрыгнуть, если успеют. Неуверенные в своих силах едут ещё почти 10 километров до ближайшей станции – райцентра Шексна.
От железной дороги до хутора Гари три километра бездорожья. От Гарей до Шексны – семь, и дорога ничуть не лучше. Цивилизация, она, конечное дело, где-то близёхонько, но… Машиной не добраться, разве что на танке. Или как всегда.
Гарь – так пошехонцы называют молодой лес, выросший на месте выгоревшего: он пока не такой густой, сосны и ели перемежаются берёзками, но всё зелено, прогарины зашерстились травой, и уже никто не вспомнил бы о давнишней большой беде, если бы не название хутора.
Дед Серёжа приехал встречать гостей в телеге. Кобыла Зорька – флегма и оптимистка. Ни грязь непролазная, ни оводы, ни скрипучая телега не могут сбить её с философского настроения. Трава есть? - Хорошо. Вода есть? – Тоже хорошо. Дед Серёжа за рулём? – Всё будет как всегда, а значит – хорошо.
Олег вместе с мамой, папой и старшим братом Тимошей спрыгивают с притормозившего поезда на некрутую насыпь. Тимофей сам - не маленький! Маме с Олежкой помогает папа.
Дед Серёжа уже бежит к ним, размахивая руками: вот добро, успели! А ужо как баушка Антонина годит*!
Все вольготно располагаются в телеге, дед причмокивает, потряхивает вожжами: Нн-ноо, Зорькя, матерь твоя кобыла, пшла живёхонько!
Зорька тоже причмокивает, услышав знакомые слова, и неспешно перебирая копытами направляется через лужи и чигири к родному хутору.
Со взгорка реку видно, Шексну. Большая река, щедрая. Дед Серёжа папе рассказывает, как рыбалка хороша: и шшуки, и лешшы, а уж плотвы – руками можно начерпать! Тимоша мечтает, что поймает огромную щуку. Говорящую. Нет, лучше просто щуку. Говорящая – зачем она? Её есть жалко.
Олежек первый раз к бабушке-дедушке едет, всё ему здесь удивительно: и запахи – просторные, не домашние совсем, и глухое цоканье-шлёпанье копыт, и кряхтение телеги. Едут вдоль поля, ветер траву с колосьями пригибает – словно волны по полю бегут. А дальше – лес тёмный, загадочный. И тучи низкие, тяжёлые, на лес прилегли, ещё чернее его сделали.
Тимофей тоже во все глаза смотрит – лес, поля, реку разглядывает, не скучно ему. Он уже приезжал сюда, только мал тогда был ещё, так что больше заново всё узнаёт, чем вспоминает.
Пока ехали, мелкий дождик зарядил – бусенец – летом обычное дело.
Приехали, однако.
Избы на Вологодчине рублены из тёмной сосны: не гниют, не трухлявеют, стоят века. Палисады деревенские не резные, как в песне, просто доски, заплетённые ежевикой и малиной. Резные зато наличники, коньки, балясины-кружева на крыльце. Вот ведь вроде и хутор - перед кем тут красоваться? – а избы на зависть!
Баба Тоня встречает у калитки. Рядом сидит лохматое чудовище: волк – не волк, больше на медведя похож. Тявкнуло это лохматое – Олежек даже вздрогнул.
- Свои, Волцек, не признал, цто ни то?
Бабушка ласково похлопала чудовище по спине и пошла навстречу.
Бабушка Тоня – полная противоположность деду Серёже. Дед мелкий, суетливый, тощий – в чём душа держится, а бабушка дородная, с косой в руку, уложенной короной, и ростом, и статью вышла – не то что коня, трактор остановит! Дед против неё – пирожков поешь, ебаха*! А пирожки у бабушки – объедение: заворотни* с ягодами, и с грибами, и олелюшки* - с картошкой, рыбники, с творогом и яйцом, и капустяники и яблочники …
Бабушка наспех обняла всех отсыревших и быстро в дом затолкала: матерь с дитями на печку греться, мужиков – к столу: налить малёхо для сугреву, луковиком* закусить - и торопко* баню топить, кабыть не настыли все.
Бабушка Олежке сразу понравилась: большая, тёплая, говорит – будто птица какая: то поёт, то щёлкает – чудно. И печка большая, с лежанкой, тёплая-я-я! Олежка половчее устроился, дак и разморило его: как ни любопытно было всё вокруг - уснул.
Тимоша, неугомонный, на печи лежать не стал, пошёл дом осматривать. А посмотреть было на что: дед охотник завзятай, трофеи на полочках да по стенам стоят*: чучелко глухаря, лисья шкура, собаки енотовидной тоже. В прошлый приезд дед маме шапку из этой собаки подарил – сам шил. Шапка большая, лохматая, Тимоша померял – до подбородка в ней утонул. В спальне бабушкиной – шкура волчья колючая – вместо ковра. Тимофей стянул носок и поставил на шкуру ногу. Как это бабушка может босиком-то по ней? А приятно, щекотно только.
К вечеру, после бани, чай пили. Из самовара, как и положено. С блюдечек, с колотым сахаром, блездинками*, вприкуску. Тимоша стакан выпил и хотел было идти опять охотничьи диковинки разглядывать, да бабушка ещё налила:
- Пей, дитё, смородинный цай-то полезнай!
- Напился я, ба.
- Ницо, ницо, пей ошшо*, вода дыроцку найдёть.
Олежек с мамой вышли по нужде – в пристройку. Лампочка на шнуре, стены бревенчатые. И вдруг кто-то совсем рядом как фыркнет громко! Страшно…
А это Зорька - за дощатой перегородкой в той же пристройке. Мама Олежку гладит, успокаивает:
- Не бойся, маленький! Лошадка вздохнула просто, напугать тебя не хотела.
Утром дед привёз парного молока. Встал чуть свет, съездил на велосипеде в соседнюю деревню. В Гарях и всего-то пять домов, а постоянно живут дед с бабушкой и ещё две семьи, тоже старики, коров не держат.
Бабушка молоко в печку поставила – топить, а Олежке с мамой налила в кружку большую, пока ещё тёплое – так пейте. Тимофей парного не захотел: что я, маленький? Олежка от вкусноты такой снова разомлел, уснул вроде.
Тимоша сходил во двор – курочек поглядеть. С Волчком поиграл, даже на старую яблоню слазил – скворечник проведать. Только пустой он, скворцы, наверное, к реке поближе переселились, там мошек больше. Тимофей походил кругами и стал бабушку в лес зазывать: скучно, мол, пойдём по грибы да по черницу.
Собрались, пошли, только папу и деда дома оставили, пушшай домовничают.
Как оно в сказках: лес густой, непроглядный, чаща непролазная. Ну, так и было ведь. И ещё комары да кочки болотные. А на них черника. А рядом – грибов, видимо-невидимо! Сказка и есть.
Олежек поначалу аж дыхание затаил: никогда ещё такого не знавал. Сосны высоченные, густые, стволы чёрные, а хвоя длинная, даже вроде спутанная – будто специально кто иголку за иголку цеплял, чтобы ничего сквозь них не разглядеть было. Дух хвойный стоит – руками трогать можно.
Кочки кустиками тёмно-зелёными покрыты и мхом. Над каждой живая туча. Гул да звон беспрерывный стоит, а уж если руку протянешь, ягоду сорвать – облепят кровопийцы все разом, маши - не маши, хлопай – не хлопай, быть тебе искусану, хорошо, если не до костей.
В таком лесу кого только нет: и Баба Яга, и леший, и кикиморы… Бабы Яги Тимофей почти не боялся. Вот леший – этот да, заведёт, закружит – не выберешься. Бабушка оковалок* хлеба достала, отломила чечулю*: на, Тимоша, задобри лешака-от, полож где-нигде на сухо место, да слова скажи. Тимофей выбрал самое сухое место у корней огромной сосны, положил хлеб. Сказал шёпотом, очень серьёзно: батюшко леший, прими гостинца, не дай пропасти!
С сосны на плечо чешуйка шишкина упала – принял, значит, леший подношение, не осерчает теперь, побережёт.
Олежек сказок не знал почти, о лешем да Бабе Яге и не думал, а слушал разговоры сосен с ветром, песни комариные - незнакомое всё, непривычное. Тревожился маленько.
Черницы набрали бидон, грибов - лисичек да обабков. За белевиками, бабушка сказала, надо в другой лес идти, к Шексне ближе. И лучше изутра*.
Тимоше грибы не очень интересно брать, он больше пни да коряги разглядывал: эта вот на Волчка лохматого похожа, а эта, махонькая – ну точно петух бабушкин, Агафон!
Тут Олежек – видно, устал - забеспокоился сильно. А может, испугался чего. Дождик снова засеял. Правда, пока сквозь деревья только пыль водяная долетала. Но мама домой заторопилась. Тимофею даже обидно вроде, хоть и самому уже малость неуютно: комары искусали, в сапогах сыро, есть хочется.
А дома тепло, молоко топлёное, бабушка говорит - жарено - корочка румяная, ароматная. И блины с припёкой ещё с утра сотворены, в печке стоят. И щи вологодские, с забелой* – самые на свете вкусные - и к ним пирожки с таком – таковики*.
Только Олежек всё недоволен чем-то, маму теребит: то не так, это не этак… Утихнет – и опять. И мама волнуется. А бабушка говорит: устал поди, ляж с ним на пецьке-то, он и поуспокоится. И точно. Уснули с мамой вместе.
К вечеру вдруг засуетились все, бабушка Тимоше какую-то книжечку сунула, сказала в спальне посидеть. Он сидит, слушает – бегают чего-то, папа говорит быстро и взволнованно так, бабушка спокойно, а мамы и вовсе не слышно, а потом вроде как пропела что-то… Странно и тревожно. Тут Зорька как заржёт!
Не выдержал Тимофей, вышел из спальни. Мама с Олежкой на печи лежат, папа ходит из угла в угол…
Бабушка говорит деду:
- Можа, свезёшь?
- Да куды там! Я чай, не проедем, ишь перевала*-то кака идёть, должно, полива* буить!
- А и правда, не довёзти ить…
Заметила Тимошу:
- Идит -ко, дитё, я те цаю с пирожком дам. Коля – это она папе – нут-ко с робятёнком поиграй, не толокись тут.
Папа с Тимофеем в спальне в крестики-нолики играют. Папа рассеянный, Тимоше два раза подряд выиграть удалось.
Бабушка зашла, сказала - спать пора. Тимофей сказку запросил.
- Давай-ко байку* спою тебе. Сказок небось ты поболе меня знашь.
Красиво бабушка поёт, только песни непонятные. Мама тоже часто Тимофея с Олежкой колыбельными убаюкивает, но всё больше коротенькими, про котика, да про кораблик. А бабушкина песня долгая, протяжная, слова не сразу и разберёшь:
Ах, ой, да из-под камушка тецёт,
Тецёт рицька бы… ой, да рицька быстрая.
Рицька быстрая…
Ах, да как на этой на рике
Вырос куст раки… ой, да куст ракитовай…
Тимофей слушал – слушал, так и уснул.
Олежек не спал – днём-то выспался – до конца дослушал: и про сокола, и про ласточек, и про родну матушку. А затихла песня, и неуютно стало. Знобкий страх пришёл, отодвинул маму, бабушку, заполонил всё вокруг. Вдруг показалось, что подхватил его какой-то мутный поток, несёт, тянет, а куда – не понять. И почему-то было темно и трудно дышать. А потом – больно, кромешный мрак навалился и пустота жуткая. Он ещё помнил, что рядом должен быть свет, тепло, мамины руки – но не было, не было больше ничего…
Утром Тимофей приоткрыл дверь, выглянул: бабушка пол подтирает. Папу с мамой не видать из-за двери, только слышно – о чём-то говорят негромко.
Дед на боковухе* сапоги натягивает.
- Надо же, я думала ещё недели две, а то и три… - это мама говорит.
- Вот ить, и поезд-то не скорий, а глядит-ко, прискорил, значить, - бабушка засмеялась - А и хорошо, што Олежка, не Олька, с робятами-то полегше. Ну, ницево, Серёжа в район съездить, дохтурину привезёть. Вас-то поди ниделей ещё трогать низя, растрясёть.
Зачем дохтурину? Заболел кто? Но бабушка весёлая…
А дед уже выходить собрался. Не утерпел Тимоша, больно ему захотелось с дедом на телеге поехать. Крикнуть Зорьке: Зорька, матерь твоя кобыла, пошла живёхонько!
- Деда, я с тобой!
Дед улыбнулся, на бабушку вопросительно посмотрел.
- А и возьми ево, цево ему тут.
Тимофей радостно побежал было за курткой, потом вспомнил: маму надо спросить.
Мама тоже улыбалась:
- Доброе утро, сынок! Ну, посмотри, вот он, братик твой!
На руках у неё – маленький комочек, бабушкиным платком укутанный. Сопит, лица вовсе не видно. Это Олежек? Такой крошечный?
- Спит, намаялся, - она ласково пригладила тонкие пушистые волосики.
- Хороший… Можно, я поглажу?
- Можно, конечно, ему приятно будет.
Тимоша осторожно коснулся щеки брата, потом осмелел и тоже пригладил волосики, как мама.
- Ма, у него ушко устало.
Мама бережно переложила Олежку на другую руку. Ушко было чуть примятым, ярко-розовым. Тимофей и его тихонько погладил.
Олежек даже не проснулся, ему наконец-то было хорошо: тепло, вкусно, все рядом. Он спал, сладко причмокивая, и ему снились тучи, быками ползущие из-за леса, шумная река вдалеке, дорога, огибающая поле, а на дороге – телега с лошадью, и в телеге, рядом с дедом, брат Тимоша…
Во дворе нетерпеливо заржала истомившаяся Зорька.
_______________________________________________________________________________________________________