Паром

— Неужели ты такой наивный? С чего взял, что там есть паром?

— Сто раз отвечал уже. Люди говорят. О-че-вид-цы.

Я любил Таю, но иногда она отлично умела действовать на нервы. Все ей расскажи, да все ей объясни. Хотя женские переживания понятны. После Мора-Двадцать развалилось все, что только могло. Я и сам не поверил Худосочному, когда тот, напившись «болтушки», вывалил мне свое откровение. В голове не укладывалось. На севере, на побережье Печерского моря, через Поморский пролив на остров ходил паром. Там были выжившие, там была еда, там не было вируса. Но самое важное, на острове не было кроксов — огромных, размером с алабая, крысоподобных тварей. Худосочный — то еще трепло, особенно после ягельного пойла. Забыл бы я его сказки, да вот только спустя месяц через нашу коммуну проходил караван. Погонщики оленей ребята серьезные — попусту болтать не станут. Они все и подтвердили. До словечка. Выходит, и худой язык раз в жизни сочно сказывает.

Наши не поверили. Идти отказались. Но одному — я это точно знал — мне было не сдюжить. Уговорил я Таю и Игоря. Чем тут угробиться в пасти крокса, лучше рискнуть да попытать счастья на севере. Тая согласилась в койке. Игорь дал добро на охоте.

— Ешь вот лучше. На.

Я достал из котелка смачный кусман мяса на косточке. Протушилось оно знатно. Так и сползало жирными волокнами, так и просилось на зуб. Тая сглотнула голодную слюну и с воодушевлением вгрызлась в лакомство. Запах в каменном распадке, приютившем нас на ночь, стоял шикарный. Вспоминалось деревенское детство: картошка с укропом, поросенок молочный, мед сотовый.

Пока Тая, уютно причмокивая, очищала кость, я вновь попытался поймать сигнал. Здоровенную танковую радиостанцию сняли с разбитого Т-80, километрах в двухстах к югу. Тащили ее на закорках по очереди с Игорем. На привалах прикручивали четырехметровую антенну и пытались услышать человеческие голоса. Эфир забивали невнятные шумы, изредка чудилось чье-то недовольное бормотание. Когда я сказал Тае, что в войсках этот железный ящик называют «Магнолией», она вдруг заревела. Успокоив дуреху, сквозь всхлипы, разобрал причину истерики. Она, дескать, ни разу в жизни и не видела настоящей магнолии. Даже по телевизору. «Теперь и подавно не увидишь», — подумал я и, как умел нежно, поцеловал.

Тая меня спасла. Все сейчас было в ней. И надежды, и стремление жить, и силы на дорогу. И обычная человеческая любовь. Значит дойдем.

— Зря ты! Людям и раньше-то нельзя было верить, а уж после Мора-Двадцать...

— Посмотрим, любимая, посмотрим. Доедай Игоря и спать. Завтра тяжелый переход.