Утро
Замечали, что происходит утром? Вот прямо сейчас? Некоторые вещи на автомате, кажется, всё так и надо, день за днём, все риски оплачены ещё вчера, каждое движение разучено и отточено, только живи и дыши. Но если вдуматься и проявить немного внимания, то вот она, правда — прямо сейчас мой поезд, пыхтя, весь в дыму и пыли, валит откуда-то сверху, выползает из дебрей, разрывает пелену неопределенности, и я попадаю с корабля на бал.
Никто не скажет с точностью до секунды, где же на самом-то деле сновидение, тут или там, но неизменно одно — каждое утро поднимается занавес и начинается представление.
Я открываю глаза.
Это только кажется, что пьеса скучная и статичная. Что действие слишком растянуто, и актёры, актрисы одни и те же, они устали тянуть эту лямку. Им хочется сойти в партер и тоже похрустеть попкорном, глядя на чьё-то бездарное кривляние, но по прихоти сценариста они вынуждены все время находиться в кадре.
24/7.
Хотя, бывает, молнией пробивает движняк, да так, что волосы назад или дыбом, закручиваются спиральками вверх, начинается пурга среди жаркого лета, или это режиссёр внезапно слетает с катушек, некоторое время всё висит на волоске, на площадке ( уже никто и не помнит, что снимается фильм ) царит безумие и все хотят покончить со всеми, но вдруг.
Труппу приводит в чувство стук дирижёрской палочки по пюпитру.
Где-то там, в глубине белеет рука и грозит пальчиком.
Драма, спектакль, пьеса, кино или опера — какая разница, если на выходе все равно черная комедия?
Одна из актрис — я.
Поднимается занавес, и я либо выпархиваю на пуантах, легкой пушинкой, преисполненная любви к тварям и гадам, либо твари и гады меня выкатывают на сцену примотанной к электрическому стулу, с запечатанным ртом. Кто-то спешит включить рубильник, кто-то ему напеперез, ставит подножку, — свалка, скандал! — кто-то спешит под шумок поцеловать меня в заклеенные скотчем губы и признается в любви на ушко.
А я только открыла глаза.
Иногда я забываю, как это, играть роль? Слишком вживаюсь, забываю, верю. Эти порезы на пальцах, эти ожоги, сломаные ногти, все это слишком. Припухшие веки, обиженные после сна губы. Очередную реплику хочется исковеркать, выкричать на ломаном французском суахили. И как на зло, в такие моменты в зале полно Станиславских. И тогда из темноты летят помидоры, плевки и яйца. Безликая жующая масса, — хлеба, зрелищ, секса, мяса, крови, крови, крови, денег, секса, мяса, крови...
Они не понимают, что у меня жутко болит голова, мне хочется спать, мне насточертел этот бутафорский реквизит, эти декорации, эта пыль на столетней люстре, которая висит над оркестровой ямой и её цепь трещит от тяжести каждой минуты. Музыканты знают, что люстра рухнет и делают ставки, кто из них однажды откинет лыжи под её богемским хрусталем.
Но важно не это, а то, о чём сейчас мечтаю — чашечка кофе.
О, мама. Утро и кофе.
Уверена, что может совсем рядом — в моей голове, или на краю юниверса, сонмы томящихся в аду или раю душ, вспоминая земную жизнь, мечтают о том же. Они бы отдали всё, чего у них уже нет, за этот глоток.
Чашечка кофе.
Она поднимает меня с постели, кипячу чайник, насыпаю, наливаю, сажусь у окна, грея руки. Триединство этого действа больше чем ритуал, больше чем просто «пить кофе» — запах, вкус, тепло. И пускай это входит в привычный сценарий, каждое утро совсем другие ноты, совсем другие па, мой внутренний балетмейстер еще спит, пока я пью кофе.
О чем сегодня? Всё о том же. Пока я заучиваю роль и текст, сценарист сливает в унитаз написаное за ночь и предлагает мне танцевать от печки, по чистому листу, на голубом глазу. В отличии от театра цветных теней и бубнящего чёрного ящика, я смотрю в зрительный зал из себя, и к каждому сидящему от меня, из моих глаз, из сердца и мозга тянется невидимый проводок, communication tube. Это взаимозависимость, может страсть, может приквел прошедшего сна — ведь поезд мой вон, ещё дымится на всех парах, и ждёт вечера, чтобы снова умчать меня в какое-то придуманное
настоящее, которое всегда настолько близко, что может и ехать никуда не надо.
Иногда? Да нет, почти всегда. Да без «почти» —всегда я помню, кем была до игры, до этой сцены. Была и есть, ведь достаточно захлопнуть занавес и тебя вышвырнет из скучной пьесы прямо посреди действия, и пусть все разводят руками и жадно ловят воздух как рыбы — я окажусь там, где и сейчас, где и всегда. Я всё та же маленькая девочка, с поводком в руке, а на нём огромная пчела. Я зову её Майя, она с детства была почти мной, я была почти ею, мы менялись, дурачились и не парились, кто из нас кто. Она всегда мой друг, мы обе не знаем куда идти, мы просто гуляем и не можем надышаться розовым миром. Нам некуда спешить. Мы дома. Мы до такой степени дома в этом волшебном мире Огромных Чупа-Чупсов, что бесит и не дает дышать только одно, — эти противные проводки, они не дают уйти. Путают по рукам и ногам. Раз за разом меня накрывает соблазн, в руке появляются ножницы и только я заношу их, облизываясь в предвкушении свободы, как
Мама!
Мама!
И всё.
Об эти проводки сломаются любые ножницы.
Снова театр. Снова роль. Снова чашечка кофе для разгона утром, и завистливые взгляды из зазеркалья. Иногда завалят букетами, порой по сцене пронесется вихрем веселящее безумие, иногда идёт дождь, снег, рота солдат, бывает ружье на стене стреляет, бывает, случайно проводки смыкаются и происходит короткое замыкание.
Всё как в жизни. И как в жизни, не лишне вспомнить утром о любви. Всё то, что люблю несет меня и держит на плаву. Эти проводки, — моя обратная связь, запахи, вкус любимых блюд, любимые лица в партере, любимые люди рядом, тысячи незаметных вещей, из которых соткана мягкая ткань, окутывающая мои плечи теплом и нежностью.
И пусть в зале иногда пусто, а иногда аншлаг, — каждое утро я поднимаю занавес и выхожу на сцену.
Я открываю глаза.