Уполномоченный по Одиночеству — 15, 16

15.

На следующий день Фокин с утра пошел к горе. Ему нужно было позвонить в город и доложить, что отчёт написан, обстановка в посёлке спокойная и он может уезжать, оставив всё на сотрудников ОМОНа. 

Утренняя прогулка в сторону горы Одинокая почему-то показалась Фокину очень долгой. Хотя обычно он проходил этот путь максимум за полчаса. Сегодня же плелся час. Будто бы ноги сами не хотели идти в ту сторону. 

Взобравшись на гору, Фокин дождался пока появится сигнал и позвонил в Управление. Дежурный принял его доклад и сказал, что попросит кого-нибудь за ним приехать. Время не уточнил. Но уверил, что первый свободный экипаж заскочит и заберет его из посёлка.
Нужно было как-то скоротать время и Фокин почему-то решил пойти в храм. Нет, он стал верующим после всего произошедшего, но почему-то его потянуло туда. Какие ответы он искал, пока не понятно.

Храм был не заперт. Видимо в суматохе про него просто забыли. Фокин вошел внутрь и сразу ощутил как здесь спокойно. Сырость и запах ладана были убаюкивающими, а отсутствие людей давало возможность побыть наедине с самим собой. 

Он прошелся вдоль стен, иногда останавливаясь и прикладываясь к ним ладонями, тем самым ощущая всю его мощь, всю силу, которую имели эти стены, и которую настоятель отец Иоанн перевернул с ног на голову в своих корыстных целях.
Почему так случается?! 

Фокин еще какое-то время побыл в храме, осмотрел все иконы и вышел с другой стороны, чтобы пойти на кладбище.

Пожалуй, такого чистого кладбища он никогда раньше не видел. На нём не было ни травинки, кресты стояли ровно, как по линейке, даже очень старые имели вид достойный. Было видно, что за мертвыми здесь смотрят не хуже чем за живыми. 

Только одна могила зияла наружу. Это была могила Насти. Её эксгумировали и перевезли в город для дальнейшего перезахоронения. 

Рядом с могилой лежал крест с данными Насти. Фокин перевернул его надписью вниз, ему совсем не хотелось снова вспоминать всё произошедшее. Он винил себя в случившемся. Зачем он вообще позвал её сюда, идиот.
Скорее бы насовсем убраться отсюда, пережить суд и перевестись куда-нибудь в нормальное место. Полковник, правда, будучи сильно подшофе, обещал любой отдел на выбор. А там хз. Но отсюда точно нужно убираться. 

Фокин решил всё-таки зайти в отдел, проверить, как там ОМОНовцы. Вдруг они отдел разнесли, с них станется.

Но отдел был на месте. Да и куда он денется. Встретил его один из сотрудников, который стоял и справлял малую нужду прямо с порога. Он ничуть не смутился уполномоченного, а даже попытался одновременно продолжить действо и протянуть руку для пожатия. Фокин от такой наглости озверел. В конце концов, он офицер, старше их по званию. Они в командировке, а ведут себя как скоты. Фокин попытался привести в чувства почувствовавших волю ухарей, но его сразу же осадили. Возможно, конфликт мог бы перерасти во что-то большее, но снаружи посигналила машина.
Фокин вынырнул из под руки одного ОМОНовца и ломанул на улицу.

— Повезло, сука, — цыкнул ему вслед верзила.
— Ты, Фокин? — спросил водитель.
— Ага.
— Готов?
— Только вас и жду.
— Тогда запрыгивай.
— Сейчас, рюкзак заберу.
— Давай.

Фокин вернулся в отдел, молча взял рюкзак и не прощаясь опять вышел, чтобы навсегда покинуть Одиночество.

16.
Суд был показательным. Много прессы, чинов от МВД, всевозможных защитников. Сверху была дана установка, чтобы процесс прошел быстро и без сучка и задоринки. Сроки — самые большие, по всей строгости. Юрий Борисович пришел на заседание сверкая генеральскими звездами. Сам он тоже сверкал, совершенно не скрывая своего удовольствия от происходящего. В зале суда он лишь искоса посмотрел на отца Иоанна и сразу же отвернулся. А отец Иоанн, за время проведенное в СИЗО потускнел и превратился из здорового мужика в старую крысу, которой мышеловкой придавило хвост и она теперь сидит и думает, что ей лучше: отгрызть самой себе хвост и еще раз попытаться убежать или оставить всё как есть. 
Теперь он поистине был одинок. Рядом не было никого, кто бы смог его поддержать. Судили его за всё. Все грехи Одиночества положили на одну чашу весов правосудия и грехи перевешивали. Остальных участников перевели под статус «не ведали, что творят», то есть из разряда соучастников, в разряд свидетелей. Условный срок, конечно, кое-кому из особо рьяных, перепал. Но это ерунда. 

Про развенчание посёлка Одиночество не говорили. Да и вообще, как выяснилось, он никому не сдался. Вину целиком и полностью возложили на плечи одного человека, а исторический шлейф, тянувшийся целый век, никто не учёл.

Отец Иоанн молча выслушивал все доводы обвинения. От адвоката он наотрез отказался. На все вопросы отвечал коротко: да или нет. И всего за три заседания суд вынес вердикт о пожизненном заключении отца Иоанна, в миру Ивана Алексеевича Одиноких, в колонии для пожизненно заключенных.

Когда отцу Иоанну предоставили последнее слово, то большинство сильно сомневалось, что он вообще станет что-нибудь говорить. Слишком уж отрешенно он просидел весь процесс. Но Иван Алексеевич Одиноких сказал кратко:

— Я уже был в тюрьме, потому что одиночество — это достаточно большое несчастье. Раньше я этого не понимал. Или не до конца понимал, считая, что нём бывает внутренней пустоты, что за всем стоит горечь, боль, обида, страх, разочарование, тоска и тому подобные вещи. Я считал, совершенно искренне, что чувство внутренней пустоты, то есть одиночества, является некой духовной верой, естественным внутренним мерилом, которое спасает человека от разрушения и безумия. Именно это я и проповедовал. Но теперь я осознал другое: в каждом, кто обособляется в себе, уже есть что-то от преступника. Таким образом, отдаляешь ближнего в пропасть, в геенну огненную. Спасибо, что остановили меня. 
Всех присутствующих на процессе слова бывшего отца Иоанна повергли в глубокие размышления. Даже генерал, всё-таки снизошел с небес на землю, и подошел к бывшему другу Ване. Они молча посмотрели друг другу в глаза и никто ничего не сказал. 

Процесс еще какое-то время довольно шумно обсуждали в СМИ. А потом всё улеглось и забылось. Фокин остался в городе. Жизнь его наладилась. А что стало с посёлком Одиночество, он старался не вспоминать. Слышал только, что его не расселили, стоит он там же где и был, а значит время для настоящего одиночества еще не пришло.