Когда никто не ждёт...

У Марины можно было найти компанию по интересам. Поговорить, выпить и переночевать. Немолодая, полноватая, со следами былой привлекательности на круглом, поддетом морщинами лице. И куда делись светящиеся глаза полные надежд и задорная комсомольская улыбка? Наверное, туда куда уходит всё живое — скатывается в холодную бездну пережитых запоев. Страшным клеймом, оставленных на лице.

Давыдов развязался, всё покатилось по-старому. Четыре года трезвости — коту под хвост. Уже больше месяца он прибывал в крепком и стабильном запое. Истерзанный и распятый, он бродил по раскалённой пустыне, лишь изредка замечая мелькавшие вокруг него лица. Произнося фразы, строя в алкогольном чаду ломкие предложения, адресованные теням окружавшим его.

В самом начале очередной катастрофы, конечно была история любви, с не самым счастливым концом. Синеватые глаза, высокие скулы, полуулыбка. Разбитая в дребезги посуда, острые слова, вонзившиеся в спину, собранный чемодан. Всё это уже виделось неясными очертаниями далёкого прошлого — забытого и оставленного.

 

— Вставай, — Марина потрепала спящего Сергея за плечо.

— Марин, отстань, дай поспать, — Давыдов перевернулся на другой бок.

— Тебе надо уйти, я вчера говорила.

— Не помню ни хрена, — всё так же не открывая глаз, пробормотал Давыдов.

Марина вышла из комнаты и вернулась с бутылкой водки, вылив её остатки на голову Давыдову. Комнату заполнил резких запах спирта.

— Ай, блядь! Мать моя женщина, какого хуя ты творишь, совсем ебанулась что ли!?

Давыдов, резко подскочив с кровати, побежал в ванную умываться. Когда он вернулся, Марина стояла у окна, сложив руки на груди.

— Опохмелился? — не поворачиваясь, с улыбкой сказала она.

— Да, уж, спасибо за опохмел подруга, что случилось?

— Мне надо остаться одной.

— Конечно, я понимаю, но блин нормально-то разбудить не могла? — без злобы сказал Давыдов, обняв Марину за плечи. От него по-прежнему разило водкой, но Марине нравились его объятия. В них было тепло и она не хотела высвобождаться.

— Хороший в этом году выдался май, — сказала она, вглядываясь в грязное окно. — Я люблю весну, знаешь, всё расцветает, красиво — будто бы сама заново рождаешься вместе с природой. Дышишь полной грудью после тяжёлой и чахоточной зимы и не можешь надышаться. Помнишь, как у Есенина — Весенний дождь взрыхляет зеленя...

— Экая вы оказывается романтическая натура! Только, вот, мне кажется никакая весна нас не родит заново. Никакой весенний дождь уже не озеленит. Так и останемся мы с тобой, чахоточными блокадниками.

— Ты просто фаталист Серёжа, видишь всё в чёрном цвете, замогильщиной от тебя всегда веет.

— Да, может ты и права, ну а ты что? Разве смотришь на эту жизнь через розовые очки?

Лицо Марины подтянула лёгкая улыбка.

— Конечно нет, давно уже не смотрю, просто... Не знаю, хочется иногда чуть-чуть веры, а то без веры совсем как-то страшно становиться. Тебе есть куда идти?

— Да, конечно, У Александровского перекантуюсь, давно его не видел, бродягу. Только душ приму, а то воняет, как от бутылки водки.

 

 

Сергей принял душ, почистил зубы, и кое как причесался. Марина ждала пока он соберётся, сидя за столом, на котором ещё оставались следы вчерашней попойки. Остатки еды, стаканы, пустые пивные бутылки, пепельница с горкой окурков...

— Ну, всё. Я готов, — сказал Сергей, выходя из ванной.

Марина улыбнулась.

— Посмотри на себя, какой красавчик стал, тебе бы ещё побриться и будешь похож на Ален Делона.

— Да, которой не пьёт одеколон, а у меня с этим проблема, люблю знаешь ли пропустить на досуге, пару-тройку флакончиков. Ну ладно не буду тебя задерживать, пойду.

— Хорошо, я тебя провожу.

Они подошли к входной двери и остановились.

— Ну пока, целоваться не будем, — со смешком сказала Марина.

— Нет, пожалуй, не будем, ни к чему эти телячьи нежности.

— Пока!

Закрыв за ним дверь, она ещё немного постояла, слушая, как он вызывает лифт и спускается вниз.

 

Марина прошла в комнату. Хлебнула, поморщившись из горла тёплой водки и достала мобильный телефон. Трясущимися руками набрала надёжно осевшие в голове цифры. Длинные гудки. Бесконечность.

— Алло, — ответил, прервав тяжёлые гудки мужской голос. — Мам, — это ты?

— Да, Вадюш — это я, — дрожащим голосом ответила Марина.

— С днём рождения мам!

— Спасибо, сынок! Ты сможешь приехать?

— Извини, дел по горло, никак не вырваться. Ты не обижайся только.

— Я не обижаюсь, Вадим, как жена, дочка?

— Мам, всё нормально, как получиться вырвусь, но в этот раз правда, никак. У тебя, всё нормально?

— У меня всё нормально. Береги себя Вадим.

— Мам, не обижайся, мне правда, пора бежать, пока.

— Пока, сынок!

Голос Вадима исчез. Его поглотила тишина. Больше ничего не было во всём мире. Только тишина. Всеобъемлющая и всеохватывающая. Бьющая на повал — прямо в сердце. Не оставляя никакой надежды на спасенье. Майский день догорел дотла, незаметно перекочевав в ночь. И ничего больше не было — только тишина и одиночество, с горьким привкусом тёплой водки на губах.