Чистота

Пили, как всегда, за покойничков. В июне работать было хорошо. В мае тоже хорошо, но народу помирало много — почти, как в январе. Николай нутром понимал статистику смертей. Январь — безнадежное время. Впереди два месяца зимы, надежды никакой. Люди смотрят в будущее и видят там черный холод, поэтому и сдаются. Что же касается мая — тут сложнее. Наверное, тут работал тот же принцип — смотришь в будущее, в котором зелень и солнце, но понимаешь, что это уже не для тебя. Не для тебя Дон разольется, вот это все. 
Николай и сам хотел бы умереть в мае. Умиротворенным, поцелованным весенним ветром. 

Но этот май он пережил, а это значило, что придется ему двигать дальше. 

Он двинул рюмку поближе к виночерпию Леве. 

Лева из них был самым молчаливым. Такие, как он, умирают зимой, не дождавшись первого тепла. Такие, как он, все проживают внутри себя, а это значит, что внутри у них больше, чем снаружи.
Николай не слишком жаловал таких. Давление внутреннего и внешнего не выровнено. 

— Не тормози, — проворчал он. — Наливай. Темп потеряем. 

Лева вздрогнул, как если бы его ущипнули за сосок, и потянулся к бутылке. 

Семен заржал. 

— Темп терять нельзя, — поучительно сказал он, отсмеявшись. — Любая баба так скажет. 

— Я за Олю беспокоюсь, — сказал Лева, аккуратно наливая водку в подставленные рюмки. — Уже сумерки, а гулять она ушла в полдень. 

— Не твоя дочь — не тебе и беспокоиться, — зло пробурчал Николай. — Налопалась конфет с могил, вот и присела на пенек отдохнуть. 

Лева вздохнул. Внутреннее опять разбухло в нем, и Николаю внезапно захотелось пару раз приложить Леву по неприятно выбритой морде. Чтобы внутреннее это затолкнуть подальше. 

Степан поднял рюмку. 

— Ну, — сказал он, — за пятерых счастливчиков, для которых мы вчера вырыли ямы. Блестящие спецы работали, всяк рад в такой могилке полежать. 

— Отмучались, — сказал Николай, запрокидывая рюмку в горло. 

— Отмучались, — подтвердил Степан. — А отец из тебя, Коляныч, действительно говно. Катька совсем дура, раз ребенка тебе доверила. 

Водка внутри Николая улеглась мягко, как гроб на влажную землю. От этого Николаю сказанное показалось смешным, а не оскорбительным. 

— Конечно, дура, — засмеялся он. — Потому я ее и бросил. В женщине должно быть хоть немного мозгов. Хотя бы для того, чтобы знать — кому давать, а кому не давать. 

— С кем ребенка оставлять, а с кем не оставлять, — добавил Лева. 

Несмотря на водку, Лева все равно страшно раздражал. 

Николай нехорошо посмотрел на него, но Леве было пофиг. Он пялился в грязное окно сторожки, высматривая кого-то. 

— Спокойно, Лева, — сказал Степан. — Это кладбище. Ничего с Олькой не будет. Тут самые опасные — это мы. Ходит дите среди могил, читает надписи, цветы нюхает. Потом сочинение напишет — «Два лучших дня лета». 

Катька должна была забрать Олю завтра после обеда. Она умоляла Николая не бухать хотя бы пару дней, пока он будет с ребенком, но разве ж это выпивка — это не выпивка. Это поддержание огня в очаге. И вообще — прав Степан. Думать надо. Могла бы и соседке Олю оставить. 

— Зато трахалась Катька на славу, — проговорил Николай, откидываясь к дощатой стене. — И так, и сяк. Странно, что только Олька и получилась. 

Степан вытянул губы трубочкой и умильно прикрыл глаза. 

— Коленька, — проворковал он. — Возьми меня, дуру грешную, и рачком, и креветочкой, и кальмарихой. Хочу от тебя, от мастера лопаты, еще пятерых мальков. 

Он вскочил и оттопырил тощий зад. 

За это Николай и любил Степана. Работали они вместе уже пятый год, а скучно не было до сих пор. 

Лева перевел взгляд на Степана. 

— У раков, креветок и кальмаров нет мальков, — зачем-то сообщил он. 

Степан замер и в ужасе посмотрел на Леву. 

— Как нет? — охнул он. — Хотя ты у нас в водной стихии разбираешься. 

Лева поджал губы, а Николай криво улыбнулся. 

— Давайте выпьем за несостоявшегося чемпиона по плаванью, — торжественно сказал Николай. — За того, который просрал свою жизнь в три раза качественней, чем мы. 

Зря Лева как-то притащил на работу значок кандидата в мастера спорта. Зря показывал Ольке, как плавать баттерфляем, делая красивую волну крепким длинным телом. 

— Зато я работаю в три раза лучше, чем вы, доходяги, — ответил Лева. — Дыхалка у меня еще ого-го. 

Про доходяг Николаю стало обидно. 

Николай зажевал водку свежим огурцом, но закашлялся. Непрожеванные куски огурца картечью вылетели из его рта прямиком в Левину вытянутую морду. 

Степан опять заржал так, что обессиленно повалился на укрытый тряпками топчан. 

— Огуречный заряд прямой наводкой, — простонал Степан. 

Николай тоже разулыбался при виде того, как Лева брезгливо смахивает с лица зеленые ошметки. 

— Ладно, — сказал Степан с топчана. — Вы как хотите, а я пройду проссусь. 

— Я с тобой, — сказал Лева.

— Ну уж нет, — проворчал Степан. — Я на свой агрегат никому не разрешаю смотреть. Вот приедет Катька забирать ребенка, с ней и схожу. Пусть посмотрит на нормальный причиндал. 

Николай швырнул в Степана огурцовой жопкой, но все равно улыбнулся. 

— Да я не ссать, — продолжил Лева. — Я хочу Ольку поискать. 

Силы в щуплом Николае было неожиданно много. Он даже смог сбить Леву с шаткой табуретки и пару раз заехать тому по скуле и уху. 

Впрочем, дальше все было делом техники. Лева ловко удерживал истончившиеся запястья Николая одной большой ладонью, а другой прижимал его грудь к топчану. 

Николай хрипел и плевался. 

— Это типа я плохой отец? Это типа я сам не знаю, когда за Олькой идти? 

Лева что-то успокаивающе гудел и отворачивал лицо от мелких плевков. 

— Я сам решу! — орал Николай. 

Сил на вспышку было потрачено много, поэтому скоро Николай затих. 

Он улегся лицом к стене и натянул на голову кофту из прежней домогильной жизни. Когда он стоял, кофта болталась на нем, как папин пиджак на дошкольнике. 

— Надоело все, — пьяно плакался он стене. — Возьму вот тот хлебный ножичек — вжик и нет меня. 

— Я быстро, — сказал Степан. — Лева, присмотри за ним. 

Лева опять что-то хотел сказать, но Степан посмотрел на него так яростно, что тот все понял и закрыл рот. 

На улице действительно стемнело. 

Степан прошелся по всем большим аллеям, а теперь прочесывал кладбище квадратами. 

— Оля! — кричал он. — Ты где? Папка уже волнуется. 

Страх трезвил. 

Степану представлялась яма, в которую упала Оля. Ей страшно. Внизу холодно. Выбраться из ямы семилетней девочке с ее слабыми ручками никак не выходит. 

От странного незнакомого ужаса хотелось не кричать, а мычать. 

Оля не упала в яму. Она была недалеко от могилы Яшки Крепленого, местного авторитета, у которого было одно из самых странных надгробий — ангел с одним крылом. Второе — оторванное — крыло лежало у ног ангела. Именно на это крыло бывшие сослуживцы и родственники Яшки выкладывали подношения. 

Больше всего Яшка при жизни любил конфеты с ликером. 

Судя по фантикам, Олька съела их штук пятнадцать, и ей хватило. 

Степан чуть было не поскользнулся на луже блевотины, когда кинулся к ее лежащему тельцу. 

Пульс был совсем слабым. Из-под полуприкрытых век бледно сияли белки закатившихся глаз. 

Подняв ребенка на руки, Степан побрел к сторожке. 

— Лева! — закричал он, подходя к двери. — Мне нужна помощь. 

Никто не откликнулся. 

Придерживая Ольку одной рукой, Степан кое-как открыл дверь. 

Лева спекся. 

Он лежал рядом с топчаном и пьяно дергал нижней губой. 

— Чистота, — бормотал он. — Больше всего мне не хватает чистоты. Хлорка очень хорошо очищает. И вода такая голубая-голубая. Плывешь себе — и ни о чем не думаешь. 

Ногой Степан два раза чувствительно ткнул Николая в бок. 

Тот, судя по всему, дрых. 

— Вставай, гнида! — заорал Степан. — Ольке плохо. Конфет с алкоголем нажралась! 

Николай зашевелился, стянул с головы кофту и одним мутным глазом посмотрел на Степана с Олькой. 

— Пусть поспит, — сказал он. — И я посплю. Утром будем как новенькие. 

У сторожей при входе на кладбище был телефон. 

Степан так быстро, как мог, шел к ним с драгоценной, измазанной блевотиной ношей на руках, и думал только об одном — пусть поправится. Пусть скорая приедет как можно скорее. Пусть с Олькой все будет хорошо. Такая славная девочка. Что-то большое поднималось из Степанова желудка — и это была не привычная желчь. Женюсь, думал Степан. Брошу пить, брошу эту работу. Чтобы вот так вот нести своего ребенка на руках. Сонного, здорового. 

Когда скорая увезла Ольку в больницу, Степан еще с час сидел у сторожей. 

Больше всего не хотелось видеть эти рожи. Николая с его мудацким безразличием к собственному ребенку. Леву-слабака с мечтами о хлорированной чистоте. 

Но в сторожке был его инструмент и документы. 

— Сколько можно ссать? — спросил Николай, поднимаясь на топчане. — Тебя несколько часов не было. 

— Ольгу твою в больницу отправлял, — тускло ответил Степан. 

— Это хорошо, — кивнул Николай. — В больнице о ней позаботятся. За тебя хочу выпить, Степка. За лучшего дружбана моего. 

Николаевский нос под кулаком Степана хрустнул, как промороженная ветка. 

Не обращая внимания на ошалевшего Николая, прижавшего ладони к лицу, из-под которых падали тяжелые красные капли, и на Леву, проснувшегося от голосов, Степан налил себе водки. 

Сейчас станет легче. Точно станет.