Путь поэта (на конкурс Покса)
Вся наша жизнь есть суть поиски счастья. Просто каждый понимает счастье по-своему, потому и дорога к этому чувству у каждого своя. Кому достаточно бабу после работы дёрнуть и телевизор посмотреть, кому — денег на халяву сшибить, прибегая к разного рода аферам; другим же непременно требуется накидаться настойкой боярышника либо, на худой конец, стекломоя; а иному студию с видом на пустырь подавай, и никак не меньше.
Поэт Дудкин лёгких путей не искал. Тропки, какими он двигался в поисках счастья, были извилисты и тернисты, и включали в себя всё вышеназванное.
Иными словами, Дудкин арендовал жильё с видом на пустынную полянку и принялся с упоением жрать бояру и самозабвенно драть женщин — продажных и не очень, в зависимости от платёжеспособности поэта на момент совершения им этих действий. Которая, в свою очередь, зависела от степени удачливости реализуемых афер. Вот такой был человек. Таких взглядов.
Сегодня Дудкин проснулся в дурном настроении. Всю ночь снилась проститутка Марина, которой он задолжал почти за полгода. Марина виляла мощным задом и требовала вернуть долг. При этом норовила укусить поэта в плечо или больно выкрутить ему ухо. Проститутский зад Дудкину нравился, наличие долга — не очень. Ну а про выкручивание ушей и укусы даже и речи нет. Фамильярности по отношению к себе Дудкин никогда не терпел.
При упоминании долга всё внутри Дудкина содрогалось от омерзения. И надо ж быть людям такими мелочными и жадными, язвительно думал он о Марине. Подумаешь, долг. Могла бы и простить. Авось, край от неё не отвалится, думал Дудкин. Всем известно, что секс — ресурс неиссякаемый.
Мысли эти были невеселы. В случае невыплаты доступ к Марининому телу был бы резко ограничен, и пришлось бы довольствоваться просмотром порнороликов и последующим рукоблудием, а это шло вразрез с дудкинскими представлениями о прекрасном.
В принципе, обращался поэт к Марине не так чтоб часто, раз в месяц примерно, когда не удавалось сговориться ни с кем из альтруистических блядей, и сейчас как раз был такой период. Стоила же Марина три косаря за всю ночь, но Дудкину как человеку тонкой душевной организации и к тому же постоянному клиенту предоставлялась пятидесятипроцентная скидка. И того в районе где-то девяти косарей должен был он неутомимой девушке. В общем-то, не такая уж и неподъёмная сумма.
Однако даже столь мизерной наличностью поэт в данное время не располагал.
В прошлом месяце Дудкин принял участие в одном литературном конкурсе, устроенным меценатом из Ниццы. Необходимо было придумать стихи об основополагающей роли любви в жизни всякого человека, и о том, что чувства гораздо важнее денег. Дудкинское произведение начиналось следующим образом:
Люди гибли за металл,
Я же бабу нежно дралл!
Писать следовало именно «дралл», со сдвоенной «л». Почему так, Дудкин не знал, но так поступали все знатные контркультурщики, включая самого мецената, а значит, и Дудкин тоже.
Приз победителю был довольно солидным и в случае выигрыша поэт мог на какое-то время поправить своё материальное положение.
Однако что-то ему подсказывало, что деньги придётся искать в другом месте.
Вариантов оставалось не так уж много. Можно было занять у кого-то из знакомых и не отдавать, постоянно ссылаясь на временные трудности. Правда, у такого способа заработка были два минуса.
Во-первых, запросто могли побить. Однажды Дудкин уже огрёб от одного нервного пролетария с мощными натруженными руками.
С пролетарием он познакомился в парке, а затем пил водку в старом овраге и жарил на костре бродячую собаку, пойманную тут же. Водка была ничего, только тёплой, а вот собака припахивала псиной, что было вполне логично, и почему-то немного рыбой, что было необъяснимо и оттого пугающе.
На правах нового знакомого Дудкин одолжил у пролетария три тысячи рублей до ближайшего четверга, а уже спустя две недели прогнозируемо был побит.
Вначале гегемон поинтересовался причиной столь длительной задержки. Выслушав дудкинский анализ экономической ситуации в стране и в мире и краткий прогноз на ближайшие полгода, вздохнул тяжело и, как поначалу показалось Дудкину, смиренно как-то.
После чего резко и почти без замаха ударил поэта в левое ухо, затем в правое, повалил на землю и принялся наносить удары уже бессистемно. В память о той встрече у Дудкина остались небольшой залом в районе левого уха и стойкая нелюбовь к работникам физического труда, кои по степени силового воздействия на человеческий организм не идут ни в какое сравнение с терпеливыми добродушными интеллигентами.
Ну и кроме того, денег могли попросту не дать, памятуя о прошлых одолжениях и сопряжённых с ними трудностях возврата. Это был второй минус.
Оставался путь один, зато многократно проверенный, не дающий осечек, и оттого славный и в данной ситуации наиболее предпочтительный.
Путь этот заключался в сдаче в металлолом собственно металлолома. Вернее, в краже его для последующей сдачи. Дело в том, что бесхозного металлолома на просторах родины оставалось крайне мало. Потому как если нечто можно конвертировать в твёрдую денежную массу, кто ж будет это нечто задарма разбрасывать? Вот и приходилось красть.
Дудкин, однако, будучи поэтом и, как следствие, певцом мысли, усовершенствовал этот путь, доведя до совершенно кристального абсолюта.
К чему рыскать по округе в поисках вожделенных металлических бочек, алюминиевых радиаторов, чугунных оградок, медной проволоки и прочих железяк, подвергая неоправданному риску себя и нервному расстройству — владельцев упомянутых предметов, а после, надрываясь, переть эти вожделенные предметы в скупку на скособоченной тележке? — справедливо рассудил предприимчивый Дудкин и принялся красть металлолом непосредственно со склада металлолома.
Выглядело это обычно так. Сторож склада, он же по совместительству приёмщик, делил с Дудкиным радость распития спиртосодержащей жидкости, купленной в ближайшей аптеке либо автомагазине, смотря к чему сегодня более лежала душа. Затем, отлучившись якобы в туалет, Дудкин беспрепятственно гулял по вверенной сторожу территории, выбирая из груды хлама наиболее понравившиеся предметы и попросту выбрасывая их в окно, в то время, как сторож доверху наливался халявной незамерзайкой, ну или жидкостью против потливости ног. В зависимости от того, где сегодня отоваривался Дудкин, в аптеке либо автомагазине.
Далее оставалось лишь выйти со склада, собрать трофеи и сдать их обратно хмельному полувменяемому сторожу. Схема была отполирована до блеска и поражала своей простотой.
Но сегодня что-то пошло не так. Не задалось с самого начала.
Вначале толстая аптекарша в грубой форме отказала в продаже вожделенной настойки, столь необходимой для осуществления дудкинского бизнес-плана, сопроводив отказ оскорбительными для поэтской души словами «Ходют алкаши клятые тут!»
Отказали и в автомагазине, почти с той же формулировкой.
— Иди в жопу, алкаш, — сказали.
Чем мятые купюры алкашей отличаются от платёжных средств прочих граждан, Дудкин так и не осознал, однако пришлось плестись в частные дома и брать с рук самогон. Самогон, во-первых, стоил чуть дороже и едва не пробил в дудкинском более чем скромном бюджете огромную дыру. Во-вторых, мутная жидкость отчётливо воняла сивухой и отчего-то нестираными носками. Ну и в-третьих, и это, пожалуй, самое главное, несмотря на всю свою брутальность, всё-таки проигрывала маргинальной эстетике, щедро представленной незамерзайками и спиртосодержащими настойками. Речь не только о вкусовых качествах. Кто пробовал, тот знает. Никакого сравнения.
Видимо, и сторож был невысокого мнения о приобретённом в частном секторе напитке. Иначе чем объяснить тот факт, что, против обыкновения, не стал наливаться мутной жидкостью до краёв, а отправился вслед за ничего не подозревающим поэтом, вероломно оставив вверенный пост. Ну и как вот с такими людьми дело иметь, скажите на милость? — печально рассуждал Дудкин. С такими ни одного сражения точно не выиграть, случись на нас напасть фашистам. Да что там сражения. Квартиры в руслото, и то не выиграть.
В общем, Дудкина сторож застал беззаботно выпихивающим в окно какой-то старый самовар с отбитым носиком. Вскричал недобро, подобрал валявшуюся арматурину и, нетвёрдо ступая, ринулся на металлокрада. Даром что стакан самогона предварительно засадил. Раззадорился только.
Пришлось бегством спасаться.
***
Сидя в студии, Дудкин размышлял о недостижимости счастья. Всё течёт в этом непостоянном мире, думал он, глядя в окно на зарастающий травою клочок земли. Всё меняется, кроме поисков счастья, и лишь они одни неизменны в своей переменчивости — горестно вздохнул поэт и пошёл звонить Маринке с просьбой прийти ещё один раз в долг.