Башня

Влад прибился к Андрею Степановичу силами человеческой гравитации. Бригада плиточников была огромной - человек семьдесят, но каждый раз Влад вопреки законотворцу Броуну обнаруживал себя работающим рядом с пожилым русским мужиком. 

Этажа до пятого они работали молча, а после принялись  разговаривать. 

— В глазах рябит от этих черточек, ​​— как-то пожаловался Влад Андрею Степановичу. — Чем они вообще думали, когда такую плитку заказывали? У меня это не первый бизнес-центр, всегда плитку кладут однотонную. Серенькую такую. Бежевенькую.   Чтобы глаз ее вообще не замечал. 

Андрей Степанович для начала просто хмыкнул. То ли поддержал Влада в том, что в глазах действительно рябит, то ли выразил недовольство мозговой владовской слабостью. 

​​— Это не черточки, — потом все-таки сказал он. — Это клинопись. Неужели в школе не проходили? 

​​— Наверное, проходили, ​​— ответил Влад. ​​— Но я помню только, что клин клином вышибают. 

​​— Вот и ты вышибай, ​​— непонятно посоветовал Андрей Степанович и вернулся к работе. 

Вышибалой Влад оказался плохим. Черточки продолжали преследовать его даже во сне, наплывая на него и складываясь в ранящие остроугольные треугольники. 

Атмосфера на объекте вообще была сложной. Возможно, не только Влада напрягали черточки, потому что вечерами в строительном городке, разбитом возле строящегося бизнес-центра, постоянно шли стычки между рабочими. 

Дело дошло до того, что на территории городка постоянно дежурили человек десять частной охранной организации, готовые в любой момент разрешить конфликт на почве кулинарной или межнациональной розни. 

​​— А полицию не вызывают, ​​— задумчиво проговорил Андрей Степанович, выглядывая из бытовки и наблюдая за тем, как крепыши из охраны растаскивают очередных драчунов. ​​​​— Так дефицит рабочих кадров, ​​— сказал Влад. ​​— Берегут нас. 

После седьмого этажа он предпочитал и свободное время проводить в компании Андрея Степановича. 

​​— Ой ли, ​​— коротко ответил тот. ​​— На любом другом объекте уже давно бы решили вопрос кардинально. 

Черточки в голове Влада сложились в знакомые слова. 

​​— Колодец не высох — жажда терпима, ​​— почему-то сказал он. ​​— Пословица такая есть. Шумерская. 

​​​— Вот и я о том же, ​​​— резюмировал Андрей Степанович. ​​— Терпят они, потому что знают что-то. 

 

*** 

 

​​К пятнадцатому этажу от черточек голова у Влада стала болеть уже невыносимо. 

Болеутоляющих хватало часа на три, а потом боль возвращалась и не унималась до конца рабочего дня. 

Работа же требовала внимательности. Все плитки были зачем-то пронумерованы, и их нужно было выкладывать в строгой последовательности, за чем следил бригадир. Бригадира Андрей Степанович какого-то лешего называл господином Енки, и было в этом обращении что-то очень тревожащее Влада. 

Господин Енки, мужик с тусклыми, но цепкими глазами, Андрея Степановича уважал и за спиной его не стоял. Зато к Владу подваливал частенько и пыхтел позади, как будто хотел убедиться, что Влад действительно умеет различать цифры на плитках. 

Как-то вечером Енки даже зашел в Андрею Степановичу в гости, вывел его из бытовки и долго с ним о чем-то шептался. 

​​— Чего хотел? ​​— спросил Влад, когда Андрей Степанович вернулся. 

​​На этот раз ответ был совершенно конкретным. 

​​— Хочет, чтобы я писцом заделался. У них там что-то случилось со специалистом, который плиточку особенную делал, просит меня подменить. 

​​— Как писцом? ​​— тупо спросил Влад. ​​— В смысле писцом? Какую особенную плиточку? 

​​— А ты не замечал, что мы одну плитку никогда не кладем на этаже? 

Андрей Степанович вздохнул так, как будто невнимательность Влада расстраивает его до глубины души. 

​​​​— Короче, на место отсутствующей плитки заливают смесь для стяжки, а когда она уже практически подсохнет, специалист по клинописи тоже пишет на ней твои любимые черточки. Я думаю, что это как в антинаучной гомеопатии. Они верят, что даже крошечное содержание вещества в растворе способно придать определенное качество всему препарату. И чем меньше вещества, тем сильнее будет эффект. 

Влад задумался. Когда проклятая плитка была не перед глазами, боль отступала и к нему возвращалась способность осмыслять происходящее. 

​​​​— Так это ритуал какой-то? ​​​​— спросил он. ​​​​— Типа как у масонов? Мне про масонов дядя рассказывал. Говорит, что вся Москва под ними. Ложи у них там. Циркули. 

​​​​—  Конечно, ​​​​—  легко согласился Андрей Степанович. ​​​​— Как у масонов-гомеопатов. Ну, я нарисую их черточки. Я же по дереву режу, что угодно смогу повторить. 

И почему-то засмеялся, показывая желтые прокуренные зубы. 

 

*** 

 

На семнадцатом этаже Влад упал в обморок. Когда он пришел в себя, над ним сидел Андрей Степанович и неодобрительно качал головой. 

​​​​— Чувствительная душа, ​​​​— сказал он. ​​​​— Другим — хоть бы хны, а ты и помрешь такими темпами к тридцатому этажу. Уходи с объекта. Всех денег не заработаешь. 

​​​​Влад приподнялся на локтях. 

​​​​—  А вот ĝeš3, ​​​​— со злостью сказал он. ​​​​— У меня три младших брата и мать на содержании. Таких денег, как тут, у жирующих масонов, я нигде не заработаю. 

​​​​— Маме сапоги и шубу купишь, а каждому братишке по вертолету на батарейках? ​​​

​​​​Голос Андрей Степановича был спокоен и ровен, но Владу отчетливо почувствовалась издевка. 

​​​​— И куплю! ​​​​— с вызовом сказал он. ​​​​— И шубу, и вертолетики. Прямо как в сопливом рассказике из ВК. Маме еще зубы вставим, она их как-то подрастеряла, четверых детей рожая. 

​​​​​​​​— Удерживая свои стремления, покой старость родителей до времени, угодного Господу, ​​​​​​​​— протянул Андрей Степанович. ​​​​​​​​— И правь им зубы. Ладно. Тогда слушай меня внимательно. 

Наставления старшего товарища для Влада оказались необычайно ценными. Андрей Степанович наказал следующее: черточкам на плитках не сопротивляться и пропускать их сквозь себя. Только глупец будет плыть против течения. Глупец вертолетики не купит. 

Влад так и поступил. Подсказка сдвинула внутренний механизм восприятия буквально на пару градусов, но этого оказалось достаточно, чтобы голова больше не болела. 

Когда отделочники закончили с двадцатым этажом, драки прекратились полностью. Расстроенные окончанием работы сотрудники частной охраны покинули объект, а строительный городок накрыла благость и человеколюбие. 

Вечерами рабочие разводили костры возле бытовок, усаживались возле них и пели песни. 

Андрей Степанович, разумеется, опять бурчал на тему того, что костры на территории стройки категорически запрещены и почему пожарный надзор безмолвствует. 

​​​​​​​​На это Влад только весело смотрел на него и одними губами показывал: “масоны”. Мол, что тут непонятного. Купили всех. 

Влада удивляло другое. Песни пелись на многих языках: армянском, азербайджанском, русском, молдаванском, но люди переходили от костра к костру и присоединялись к любой звучавшей песне, как будто с детства знали все языки. 

Удивлялся Влад и своему удивлению. Оно было вялым. Безэмоциональным. Как будто природа реальности в один момент изменилась, а Влад смутно вспоминает, что раньше все было иначе. 

Вот это его напугало по-настоящему. Одной ночью он собрал все свои вещи и пришел к бытовке Андрея Степановича. Влад стучал по двери бытовки легко, еле слышно, но Андрей Степанович вышел сразу же, как будто и не спал. 

​​​​​​​​— Бежим, ​​​​​​​​— сказал Влад. ​​​​​​​​— Нам кабзда. Видишь, что творится. Все поют и смотрят в небо. Когда дрались, не так страшно было. 

Андрей Степанович тоже посмотрел в московское беззвездное небо. Потом сказал что-то на странном гортанном языке. 

​​​​​​​​— ​​​​​​​​Счастье найдено — зло потеряно, ​​​​​​​​— вслух перевел Влад чужие слова на русский. 

​​​​​​​​— А я тогда почему не очень счастлив? ​​​​​​​​— спросил Влад, хотя хотел спросить нечто иное. 

​​​​​​​​— Есть путь благости, а есть путь познания, ​​​​​​​​— ответил Андрей Степанович. ​​​​​​​​— Мы с тобой относимся ко вторым. Двое нас таких тут. Когда у тебя голова заболела, я сразу понял, что к чему. Пойдем-как на семнадцатый этаж. Там фрагмент есть интересный. 

Путь на нужный этаж был долгим. Не потому, что шагать было тяжело, тяжело было другое — отмечать, как от этажа к этажу меняется внутреннее состояние. На первых этажах тело было горячим и быстрым. Кулаки сжимались в готовности отразить любую угрозу на полутемных лестницах. 

После десятой лестнице движения замедлились. Хотелось останавливаться, отмечая угол, под которым располагались перила. Хотелось думать о природе прямого угла и невероятной красоте геометрии. К семнадцатому этажу Влад от прямоугольных треугольников перешел к кругам и внутренне ахнул, впервые осознав постоянство отношения длины любой окружности к её диаметру. В этом понимании было что-то очень важное, касающееся незыблемых законов мироздания. 

Темное пространство еще пустого гигантского помещения, не разделенного перегородками, освещалось скудно. Надписи на плитке разобрать было невозможно, но Владу не потребовались глаза. Он остановился в том месте, на которое указал Андрей Степанович, и принялся ощущать написанное. 

Когда он заплакал,  Андрей Степанович положил теплую ладонь ему на плечо. 

​​​​​​​​— Я тоже плакал, ​​​​​​​​— сказал он. ​​​​​​​​— Тут нечего стесняться. Когда Гильгамеш потерял своего друга Энкиду, мир остановился. Каждый, кто оплакивает потерю близкого, становится Гильгамешем, сам того не осознавая. 

Влад нарисовал в воздухе прямую линию, как будто соединяя нижние этажи с верхними. 

​​​​​​​​— Мы все это время выкладывали эпос о Гильгамеше. Историю о гордеце, который обрел друга. О их совместных сражениях, о потере, о поиске бессмертия. 

​​​​​​​​— Ишь как заговорил, прямо высоким слогом, ​​​​​​​​— сказал Андрей Степанович. ​​​​​​​​— Как будто в школе учился на отлично. 

​​​​​​​​— Так что же, выходит, не масонскую башню мы строим. Антивавилонскую башню мы строим, ведущую к цветку бессмертия, ​​​​​​​​— прошептал Влад и сел прямо на пол. На плач Гильгамеша об Энкиду. 

Андрей Степанович молчал, а когда заговорил, то Влад не услышал ни привычной в его голосе иронии, ни снисходительности. 

​​​​​​​​— Я хочу знать, что там — на последнем этаже. Что будет с нами, когда мы до него доберемся. И мне очень страшно совершать это восхождение одному. Если ты хочешь уйти, то уходи. Вряд ли тебя кто-то задержит — с твоими-то познаниями в области шумерского мата. Но я буду очень рад, если ты мне составишь компанию. 

*** 

 

На последнем этаже было солнечно и ветрено. Сочная трава на безбрежной степи от порывов ветра ходила волнами. 

Степь заканчивалась там, где начиналось море — далеко внизу, под скалистым обрывом. 

Андрей Степанович с Владом лежали на траве и смотрели в небо глазами, которые уже не боялись вечного солнца. 

​​​​​​​​— Я тут гурию встретил, ​​​​​​​​— сказал Влад. ​​​​​​​​— У меня ведь мама русская, а папа турок. Я его особенно не знал, но мусульманство он мне как-то, видимо, передал. Очень красивая она, эта гурия. Кожа такая прозрачная, что все сосудики видны. 

​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Там же гурий больше должно быть, чем одна, ​​​​​​​​— блекло ответил Андрей Степанович. Почему одну-то? 

​​​​​​​​— Так мама русская, говорю же. Многоженство не одобряет. 

Они замолчали. 

Влад поднялся на ноги и подошел к обрыву. 

​​​​​​​​— Так чудесно морем пахнет, ​​​​​​​​— проговорил он. ​​​​​​​​— Всегда знал, что в раю должно быть море. Вроде никакой наебки, но что же так паршиво. Я теперь все обо всем знаю, но все равно ощущение такое, как будто мне насильно заманили в мишленовский ресторан — и кормят, кормят деликатесами всякими, а меня воротит уже от этого всего. 

​​​​​​​​— В столовку хочешь? ​​​​​​​​— спросил Андрей Степанович. 

​​​​​​​​Влад пожал плечами. 

​​​​​​​​— Может, и в столовку. Заемное это все, понимаешь. Игрушечное, как просветление у любителей нью-эйджа. Если строители башни хотели именно этого, то они идиоты. 

​​​​​​​​​​​​​​​​Андрей Степанович выдрал из земли пучок травы и понюхал. Пахло свежестью и горечью. 

​​​​​​​​— Так что тебе мешает вниз, с этой башни сигануть? Вот он — обрыв, метафизическая граница. Прыгай — не хочу. Будет вечер, ты зайдешь в вашу съемную квартирку — старушка-мать кинется тебе на шею, а братья запрыгают вокруг и закричат: “Ты нам вертолетики принес?”. А то я не знаю, чего тебя так вниз тянет. 

​​​​​​​​— Она не старушка, ​​​​​​​​— сказал Влад. ​​​​​​​​— И мне страшно. Очень страшно. А вдруг я реально, а не метафизически, в самом деле прыгну с последнего этажа высотки? А там, внизу, никакого рая со столовками? Только асфальт. 

​​​​​​​​​​​​​​​— Вдвоем не так уж и страшно. 

Андрей Степанович подошел к Владу и стал рядом. 

​​​​​​​​— Вам просто хочется узнать, что же там — на другом этаже, ​​​​​​​​— улыбнулся Влад. 

​​​​​​​​— Может быть и так, ​​​​​​​​— согласился Андрей Степанович. ​​​​​​​​— А может мудрое сердце ищет друга. Прыгаем на счет три.

#антиподы