Смешная фамилия
— Вот же гравицапа такая, полгода на зарядке, а проводок отошёл, видишь, лампочка тусклая, — Иван Майорович пнул эмалированную железяку. — Получается, всего на несколько дней хватит, поэтому не мешкая возвращайся.
Честно говоря, никогда б не подумал, что снаружи машина времени представляет из себя допотопный холодильник «Арагац».
— У цыган выменял, починил постепенно, — пробурчал Майорович. — Я им здорово помог, разложил будущее, вот в виде гонорара и расплатились. Конечно, ежели бы мне американский аппарат...
— Вы гадали цыганам? — удивился я.
— Давно ещё, в перестройку, и прикинь, прислушались, кооперативы открыли, ломбарды и даже свой банк... Ну что, рискнёшь?
А чем мне, собственно, было рисковать? За душой ничего, кроме кризиса среднего возраста. Даже не среднего, а полутяжёлого, выражаясь боксёрской терминологией. Держаться не за что, ни бизнеса, ни семьи. Сам своими руками развалил.
А здесь такой шанс совершить хоть какой-то поступок.
— Ну-ка быстро найди в интернете дату последнего испытания.
Я попытался зайти в гугл, и вспомнил, что забыл оплатить тариф. Всё как обычно.
— Где-то в восемьдесят девятом—девяностом, — пробормотал я.
— Эх ты, историк!
Майорович близоруко прищурился, разглядывая колёсико терморегулятора.
— Кажется вот здесь, — он ткнул пальцем в нацарапанные цифры 21.10.89 с корявой восьмёркой. — В любом случае, другого не остаётся.
Майорович крутанул штуковину до нужной отметки.
— Выйдешь из этой же дверцы, если встретишь меня тридцатилетней давности, как-нибудь объяснишь, ты парень головастый.
Ну да, — подумал я, — пятидесятилетний унылый парень.
— И вот ещё... — добавил старик. — Отправлял я одного персонажа обратно в восьмидесятые, он тоже в своё время университет закончил. Игорьком звали. Не выдержал соблазна, там остался.
Я шагнул внутрь. Дверь за мной захлопнулась.
* * *
Да уж, восемьдесят девятый оказался ещё лучше, чем хранился в моих воспоминаниях. Светлые улицы без опостылевшей рекламы, весёлые улыбающиеся люди. И небо куда более синее, и деревья зеленее.
Я знал, куда идти.
Отдел располагался не в управлении, а на тихой улочке в центре, за неприметной металлической дверью в старом здании с высокими потолками.
Виктора Ивановича я застал и сходу выложил всё, что знал, но коротко, в тезисах. Чему-чему, а структурировать мысли на истфаке обучали. Да и после, на экономическом, преподаватели по высшей математике постарались.
Как все пятидесятилетние неудачники, я имел три университетских диплома.
Виктор Иванович выслушал, не перебив ни разу. Не вызывал охрану или санитаров. Такое впечатление, что даже не особо удивился.
Впрочем, и охраны никакой не было, только у входа сидел крепкий и почему-то седой гражданин лет тридцати в спортивном костюме. Ничего не делал — но, кажется, совсем не тяготился этим.
— Смело говори при нём, это мой сотрудник, прапорщик, надёжный и немногословный. Ты ж надёжный? — спросил Виталий Иванович седого.
Тот кивнул.
— Немногословный?
Реакции прапорщика не отличалась разнообразием.
Шеф задал несколько наводящих вопросов. Чтоб убедиться, что я и есть тот самый спортивный паренёк со смешной фамилией, просто из далёкого будущего и теперь далеко не спортивный.
Потом Виктор Иванович помолчал. Походил туда-сюда по периметру кабинета и по диагоналям. Вышел пару раз, чтобы позвонить.
Вернулся.
— Времени в обрез, мы едем в Москву.
— А почему не в Индию? — не удержался я.
— Послушайте, Портос, делайте, что приказано и помалкивайте, — резко обрубил Виктор Иванович. — И если любите цитировать фильмы, то вот вам: назвался Груздевым — полезай в кузов!
Я грустно оглядел своё заметное брюшко, завистливо покосился на поджарое туловище прапорщика и завалил хлебало. А что мне оставалось делать.
— Ты готов? — спросил шеф у прапорщика. Тот еле заметно развёл руками, типа всегда готов.
Виктор Иванович глянул на прапорщика, и тот достал из шкафа объёмный портфель. Шеф обратился ко мне:
— Вам нужно заехать домой переодеться или взять какие-то вещи? Ах да, Ваш дом, насколько понимаю, далековато... В две тысячи двадцатом?
— Так точно, — неожиданно по-военному ответил я.
На чёрной волге с номером 00–01 прапорщик домчал нас до вокзала за несколько минут. Только не к центральному входу с колоннами, где копошились сосредоточенные сограждане, а через какие-то хамыри к большим глухим воротам. Шеф показал удостоверение, нас впустили.
Вскоре мы уже сидели в купе московского поезда.
— Так, братцы—кролики, — сказал шеф. — Больше ксивой светить не стану, чтоб не привлекать внимания. Ведём себя как обычные гражданские люди.
Прапорщик уселся лицом ко входу и застыл, уставившись на дверь. Как самый обычный гражданский человек.
Поезд качнулся, нехотя набирая скорость, и вскоре отстукивал привычный, ни на что не похожий ритм.
Я понял, что четвёртого пассажира к нам не подселят. Проводница принесла один чай с лимоном и два пустых стакана. Шеф вынул бутылку коньяка с лаконичной надписью «коньяк» на этикетке. Такой продавался по шесть рублей, — вспомнил я, — пока не стал дефицитом, как и всё остальное.
Виктор Иванович налил себе и мне. Я с удовольствием понюхал напиток. Почему говорили, что коньяк пахнет клопами? По-моему, виноградом. Прочем, клопов нюхать мне не доводилось.
— А теперь рассказывай заново, только подробно.
— Откуда начинать?
— Начни с начала. Но не там, где Абрам родил Исака. А то я вас, историков, знаю.
* * *
Я никогда не выпытывал Ивана Майоровича про его странное отчество. И, кажется, он был мне за это признателен. Впрочем, он тоже, узнав мою фамилию, не переспрашивал «как-как?».
Иногда я заходил к старику, чтобы поделиться своими очередными напастями. Которые множились, как сугробы снежной зимой, так что я не успевал разгребать.
Майорович давал простые советы или столь же простые объяснения сложных для меня ситуаций. Но временами заносило и его. В такие разы вещал он про жуткие невидимые существа с перепончатыми крыльями, которые питаются нашими страданиями и бедами.
Эти сущности древние, говорил старик, и очень хитрые. Столетиями внушают людям злобу, ненависть и прочие бессмертные грехи. Чтобы люди сами, своими руками, творили всякие мерзости в угоду этим тварям.
«Три места на планете есть, где они выбираются прямо из преисподней: в Мексике, в Неваде и под Семипалатинском. Раз в несколько лет, а то и десятилетий, выкарабкиваются. Гадкие такие, поначалу бесформенные. И какое-то время пребывают около воронки. Чёрт их знает — акклиматизируются, что ли. Потом становятся невидимыми и разлетаются по всей планете. А иногда иные, самые гнусные, человеческий облик принимают...»
В такие моменты мне казалось, что Майорович сходит с ума. Обычный путь паломника, начитавшегося множества книжек и наслушавшегося такое же множество печальных историй.
Но в тот день заносило меня. Я без умолку фантазировал, как было бы здорово, если б в юности я уже знал то, что знаю сейчас. Вот с этим бы опытом да вернуться лет на тридцать назад... Исправить ошибки, поступить во ВГИК вместо никому не нужного истфака, объясниться с Ленкой. Записаться на бокс и набить морду наглецу Лысякову...
В тот день на балконе старика я вспоминал, как однокурсник сватал меня в грозное ведомство из трёх букв. Именно в то, которым диссиденты своих детей пугали.
В конторе служил начальником отец однокурсника, Виктор Иванович, он же «шеф».
Я посетовал, что упустил шанс идти работать к шефу. И миллионером бы стал, и на пенсию лет в сорок пять вышел. Но прозевал, а Виктор Иванович Захаров вскоре уехал в командировку в Казахстан и не вернулся.
«Захаров? — вспыхнули выцветшие глаза Майоровича, — в восемьдесят девятом?».
— Ну вот так я и оказался здесь, — резюмировал я под постукивание вагонами убаюкивающего рисунка.
Странно, но шеф ничего не уточнял про Майоровича. Утром мы были в столице.
* * *
На курском вокзале седой прапорщик отлучился выполнить поручение шефа, и по закону подлости в это время к нам с Виктором Ивановичем подрулила парочка мурчащих типов. Привет, говорят, провинциалы, подкиньте пару монет в качестве туристического сбора. Мне стало немного не по себе — всегда впадаю в оцепенение в подобных ситуациях.
Виктор Иванович вынул бумажник и протянул купюру.
— Давай сюда весь лопатник, — прошипел урка и в руке блеснула бритва.
— Не могу, товарищи, у нас дорога дальняя...
Бандиты приблизились. В это время подскочил наш третий. Глянул на уголовников, потом на шефа.
— Всё в порядке, прапорщик. Товарищи уже уходят, — примирительно сказал шеф.
Урки, взглянув на седого, действительно рассосались в людском муравейнике. Я впервые после того, как выполз из дверцы холодильника, почувствовал себя спокойно и уверенно.
— Сейчас в управление, — скомандовал Виктор Иванович.
И почему-то повёз не на Лубянку, а к какой-то задрипанной конторке на Звёздном бульваре. Я порядком замёрз, и шеф выдал мне из своего портфеля серую курточку. Прямо как в «Осеннем марафоне» у Бузыкина. Гэдээровская, — с ностальгией подумал я.
— Теперь летим в Семипалатинск, — обронил шеф, вернувшись из конторки.
Прапорщик, разумеется, скупо кивнул. Я тоже. Хотя время шло, а меня уносило всё дальше. Чёрт возьми, а как я успею обратно?
Мы перекусили в обычной столовке. Ах, какие замечательные котлетки за одиннадцать копеек, сколько лет я за ними скучал.
Шеф налегал на первое.
— Супчик жиденький, но питательный. Будешь худенький, но внимательный! — весело сказал он и хлопнул меня по брюху.
Странно, но эту поговорку я уже слышал раньше, лет через двадцать. От колоритного персонажа, три ходки отмотавшего.
В самолёте шеф показал мне отпечатанный на машинке текст:
— Вот, в главке вручили в запечатанном конверте, нужно передать начальнику полигона.
Текст был простой и незатейливый.
ЖИМЗ ИПРМЗ ЦЧИПВЕМИТ
МЧАФИВЕМК ЕК АПРЫЛМИТ ЕМ Ы УРКС ЧОЦЯВК
— На казахском, что ли? — попытался я пошутить.
— Никаких соображений нет? Шифр вроде примитивный, обычные слова, только никак дупля не отобью, в чём ключ.
Виктор Иванович иногда изъяснялся, как босяк. Если вместо костюма напялить на него кооперативные штаны адидас и сандалии с носками — вылитый тебе урка с двумя ходками.
— А что, у вас принято совать нос в распоряжения руководства? — съязвил я.
— Время стрёмное. Никому верить нельзя. Понимаешь? — серьёзно ответил Виктор Иванович.
* * *
В приёмной начальника Семипалатинского полигона нас попросили немного подождать. Приёмная — громко сказано, конечно. Только необходимый минимум, включая секретаршу. Дурацкая шифровка не шла у меня из головы.
— Расскажите, что ли, какой-нибудь столичный анекдот! А то мы здесь в пустыне совсем от жизни отстали, — кокетничала секретарша.
Шеф взглянул на меня — давай, мол, сбацай чё-нибудь из будущего. Как назло, я ничего не мог вспомнить. Ну не эту же историю про заснеженную Москву, дворника, разбитое стекло и Хемингуэя... Не поймут. Вспомнилась другая байка, как грузин в оркестре подписывал ноты в партитуре, а дирижёр к слову «сол» дописал мягкий знак. Нет, не годится история, ведь придётся объяснят, что бемоль это на один полутон ниже. В смысле влево. На одну клавишу. На одну клавишу влево!
Я попросил у Виктора Ивановича шифровку, а у секретарши бумажку с карандашом и доступ к печатной машинке. Так, откуда начинать? Бемоль или диез?
ЖИМЗ получается ДМСЩ. Не угадал. У меня всегда так, особенно с флешками. А если вправо на одну клавишу?
ЭТИХ... Ого, это уже интересно... Весь текст выглядел так:
ЭТИХ ТРОИХ УСТРАНИТЬ
ИСПЫТАНИЕ НЕ ПРОВОДИТЬ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ
Я нацарапал расшифрованные буквы на листике, передал шефу, тот взглянул, призадумался, и в этот момент нас позвали к начальнику полигона.
— Михалыч, мы с тобой сколько лет знакомы? — поздоровавшись, с места в карьер начал шеф. — Есть срочная информация, и касается она того, что творится у тебя.
Михалыч движением фокусника вытащил четыре стакана и бутылку столичной.
— У меня коньяк с собой, — сказал шеф.
— Извини, брат Захаров, пью только своё. Сам понимаешь, никому верить нельзя, мало ли какую гадость подмешают.
Мы выпили. Все, кроме прапорщика.
— Передали записку из центра? — невзначай поинтересовался Михалыч.
Виктор Иванович протянул бумажку. Начальник полигона прищурился, подошёл к стоявшей в углу печатной машинке.
— Не напрягайся, вот содержание, — шеф протянул мои каракули.
— Разгадал, чёрт старый? — улыбнулся Михалыч.
Снова налил. Сержант неподвижно наблюдал за входной дверью.
— Стакан наполовину пуст... — мрачно заметил хозяин кабинета, вертя в руках посудину. — Поздно, Захаров. Помнишь, в семьдесят третьем, разлетелись только единицы, и то сколько наворотили... Ты же знаешь, что не стану я тебя ликвидировать?
— Знаю, — кивнул шеф. — Мало наших осталось.
— Да и нет вообще, — добавил Михалыч. — Бром и молния! Нет никаких наших, наши — это только мы.
Сержант отстранённо молчал, я тоже в разговор не влезал, хотя и слушал каждое слово. Всё сходится. Надо же, старик Майорович на своём балкончике угадал почти всё.
— Ты ж понимаешь, почему мы именно здесь ебашим ядерным оружием, и ебашим так, что планета содрогается? И всё равно через несколько лет снова ползут. Тут их логово. Вылезают, твари бесформенные, крыльями хлопают, орут — ох, слышали бы вы эти мерзкие звуки! И надо вовремя накрыть их, понимаешь? Когда все выползли, но ещё не разлетелись.
Начальник полигона снова выпил. От нечего делать я последовал его примеру. Время шло, и я не знал, успеваю ли вернуться. Хотя сначала нужно было выбраться отсюда.
— Но поздно. Всё, приплыли. Нечем крыть. Конверсия, мать её. Приехал из центра какой-то мудила, все полномочия теперь у него. Такое впечатление, что он с этими тварями на одной волне, понимаешь? То ли они его слушаются, то ли он их. В этот раз эти демоны бескрылые, и с каждым днём всё больше на людей похожие. Страшные наступят времена.
Начальник полигона встал, прошёлся. Размялся. Вынул из сейфа какие-то документы и протянул Виктору Ивановичу.
— Вот погляди на подпись его. Фамилию-имя-отчество оцени.
— Да меня особо не удивишь необычными фамилиями, — ответил шеф, но прочёл бумажки и протянул мне, — что скажешь?
Документы о срочном закрытии полигона действительно сопровождались необычной подписью: Анатолий Борисович Чупакабра.
Мне пришла в голову догадка:
— А как он выглядит, этот Анатолий Борисович? — впервые встрял я в разговор. — Такой рыжий, с рыбьими глазами?
* * *
Начальник полигона вызвал водителя и приказал немедленно доставить нас обратно на железнодорожную станцию.
— Вам нужно срочно выбираться, здесь уже ничем не поможешь. Сейчас эта Чучундра пронюхает, что без его ведома были гости, и пошлёт в погоню своих головорезов.
— Ну нет, брат Михалыч, — улыбнулся шеф, — я останусь с тобой, а молодых отпустим, может, они что-то сумеют сделать.
Шеф негромко отдал распоряжение прапорщику, пожал руки нам обоим, и мы уехали.
Мы ждали поезда. У меня снова был ступор, а прапорщик, как ни в чём не бывало, гладил котёнка. Серенького такого, невзрачного. Хотя разве может быть невзрачным божье творение.
— Слушай, прапорщик, а ты вообще умеешь разговаривать?
— Конечно. Если нужно.
— Виктора Ивановича в живых не оставят?
— Наверняка.
— И он велел меня охранять?
Прапорщик, по своему обыкновению, молча кивнул.
А я вспомнил, про какого Игорька рассказывал мне Иван Майорович. Действительно, учился у нас в университете эдакий вундеркинд. Мелкий, шустрый. Говорили, за семь лет школу закончил экстерном и в пятнадцать уже был на первом курсе. Только плевать ему на учёбу — когда все эти реформы свалились на голову и никто не знал, где денег раздобыть, Игорёк основал биржу металлов. Всё, что производили промышленные гиганты нашего региона, удивительным образом продавалось только через его фирму. Первая в городе настоящая современная иномарка — была его. Первая частная охрана. Первый личный вертолёт. И как раз перед тем, как удачливых коммерсов стали отстреливать или топить в заброшенном карьере — исчез Игорёк.
А через много лет засветился в титрах голливудских фильмов. Живёт себе припеваючи, делает всё, что хочет, и не делает того, чего не желает. Ходить на работу, например. Или ежедневно ломать голову, как прокормить семью. С конца восьмидесятых, выходит, этот Игорёк будто знал наперёд, где и как поступать.
Эх, сколько делов можно наворотить, имея все расклады.
Послышался звук прибывающего состава. Прямо как в фильме «Анна Каренина». Почему-то стало тревожно. Поезд, скрипя суставами, остановился. Стоянка три минуты.
И в это время по пыльной дороге к станции подкатили две «нивы», резко затормозили. Из каждой вышли по четыре отморозка. Похожие на тех, что шарились по центральным рынкам, выбивая деньги из барыг да и просто колхозников.
«Они стояли молча в ряд, их было восемь», — ни к селу ни к городу вспомнилось мне. Омерзительная восьмёрка направилась в нашу сторону.
— Прыгай в вагон. Самолётом не пользуйся, там паспорт проверяют. Дальше сам решишь, что делать. Шеф сказал, ты правильный пацан, — неожиданно затараторил седой прапорщик. Столько слов подряд я не слышал от него за предыдущие двое суток знакомства.
— Всё, бывай, — добавил он и хлопнул меня по плечу. — И не оглядывайся.
***
Всю долгую дорогу обратно я размышлял и терзался сомнениями. Какие мутные времена наступают, зато ведь сколько золотых рыбок водится в этой мутной воде. Особенно когда знаешь, как действовали те, у кого получилось.
Если б не котёнок.
Похожего котёнка я видел, когда ещё был школьником. Шли с отцом мимо военного городка. А на турниках трое школьников пинали что-то похожее на мячик, привязанное к перекладине. Только странный был мячик — хрипел.
Оказалось, эти ушлёпки били ногами котёнка. Забили до смерти. У отца случился инсульт там же, на месте. С тех пор папка так и не выкарабкался.
Долгие годы вспоминал я предводителя этих пацанов. Лет десять — а уже бездушная мразь. Что с ним стало потом, в девяностые? Вариантов не так уж много. Предводитель ОПГ, депутат, успешный коммерсант?
Я встряхнул башкой. Не по пути мне с ними.
Вернулся в свой город и сразу на балкон к старику. Расскажу, что видел. Может быть, он придумает что-то ещё. А почему «он»? Вместе и придумаем.
А как попаду в подъезд? — подумал в дороге, и сам себе улыбнулся. Восемьдесят девятый год, никаких бронированных дверей в парадное, да и двери в квартиру многие не запирали. По крайней мере Иван Майорович.
А ведь я с ним, тогдашним, так и не встретился. Да и как его дома застанешь? Или торчит в интернате целыми днями — он был воспитателем, и многие подопечные, устоявшие на пути, годами приходили в гости с благодарностью. Или возюкается в своём шахматно-шашечном кружке. Разыгрывают, небось, с каким-нибудь доцентом новый вариант сицилианской партии и улыбаются в шестьдесят четыре зуба.
Делай, что должен, и будь что будет, — сказал мне Виктор Иванович на прощанье. Поэтому я смело вошёл в квартиру, где в кладовке дребезжал холодильник со смешным названием.
Лампочка внутри потускнела — надеюсь, всё-таки успею вернуться. А то так и застряну — мало того, что во времени, так ещё и в холодильнике.
Ах да, чуть не забыл. Как и просил Майорович, нашёл в шухлядке гвоздик и наспех нацарапал на нетронутой пока ещё ручке терморегулятора дату своего возвращения: 21.10.89.
Торопился, поэтому восьмёрка получилась корявой.