Внезапно Судия всех приидет, или Пришлый Судия. О романе Виктора Стогнева «Путь стали». Часть 2
Отношения с Христианством.
В толерантности отношении нашего ГГ - вершителя судеб – ко христианству – нет смирения, но есть презрительное снисхождение.
Герой оставляет христианского монаха в живых несмотря на то, что обстоятельства диктуют ему покончить с опасным свидетелем, а родовая честь – вопреки любым обещаниям безопасности, покончить с «агентом влияния», что пришёл на чужую землю и ничем не отличается в лучшую сторону от новгородских сатрапов, да и не обещал никто ничего миссионеру. И всё же, новое предложение отправить смерть, заговорённую стрелу, в погоню за черноризцем отклонено. Хотя такое вообще-то не только в обычае аборигенов, но и не противоречит далёким от христианства убеждениям самого Горика.
Как же это следует понимать? Как признание, что Откровение Христово и благоговение перед учением Церкви иррациональным невольным образом коснулись душ и героя, и автора? Вряд ли. Как полемический приём, обращённый автором ко своим - к язычникам, или же ко христианам? Христиане могли бы найти здесь как раз такое признание в скрытом сочувствии, но в дальнейших книгах можно было бы высмеять это доверие; признание оказалось бы не более, чем интеллектуальной провокацией. Язычники, дескать, чуют за христианским монахом и его плутовством «чудесного спасения» некоторую Божью правду… Тоже забавно и абсурдно, а в качестве провокации – мелковато для автора.
Предположу, что автор хотел воплотить на этих страницах некоторую свободу духа. Свобода духа отличается от веротерпимости; пощадить монаха - личное решение главы рода, а вековечные устои древнего мира чужды веротерпимости. Стабильность эта не скучна, для любителей адреналина; мир книги суров даже к своим, то и дело подвергает мужчину угрозе смерти от руки соплеменника... но через суровую военную утопию даже в космогонии мира проламывается мессианство, и новые, невиданные доселе соплеменниками, хотя и более естественные для них, утверждаемые давно знакомым мистическим страхом и новыми наработками китайского искусства мечевого боя из 21 века правила - не оказываются чем-то банальным в жестокости. Горик несёт полноценную новую жизнь, а жизнь – она разная.
Боевая подруга.
Вообще, Света в "Плаче Стали" – неубедительно смотрится. Заявка на сильный женский персонаж - не реализовавшаяся. Дело даже не столько в том, что она быстро сдаётся герою, и не в том, что так же быстро становится его женой (очевидно, главная героиня в современном коммерческом жанре не может не то, что остаться девственницей, а даже долго ломаться, если ты только торгуешь не воинствующим асексуализмом на литературном рынке), а в том, что она плоть от плоти языческого мира, а когда из героя прёт мессианство, ей, таскающейся по всему лесу за ним, остаётся либо слиться с фоном, либо мешаться под ногами. Света не состоялась как запоминающийся герой: её затмил Горик.
Тексты в текстах. В учебниках нет песен. Кома поёт.
Писатель Максим Керн (кажется, не только он) любит говорить: «кто требует, чтобы книга чему-то «учила» - читайте учебники!». В первую очередь, хотелось бы отметить подмену понятий в этой чеканной остроте. Учебники – не учат; учит – учитель по учебникам. Учебники содержат информацию, ответы, а не приучают задавать такие вопросы, на которую отвечают их параграфы. С меньшей натяжкой можно ещё сказать, что учит – задачник. Для обучения необходим голос – голос учителя, ментора, а в случае с художественной литературой и эссеистикой, опытный писатель избегает менторства, но – не «экшеном» взамен «голоса учителя», а превращением монолога в диалог и полилог. Литературоведы говорят ещё о «полифонии», обо множестве голосов как основном содержании. Впрочем, то, что мы понимаем сегодня под коммерческой литературой, не просто чуждо, а прямо противоположно эссеистическим метаниям и диалогам. Диалоги в таком сюжете не решают ничего, разве что проясняют читателю происходящее. Возникающие у героев мысли и сомнения и ирония касаются исключительно разворачивающегося действия, все воспоминания не бесполезны. В этом плане, Плач Стали – характернейший достойный образчик формата сайта «Целлюлоза». Невозможно представить себе, например, Крейцерову Сонату Толстого, эту жемчужину для теории интермедиальности (теория объединения разных выразительных средств, различных художественных языков: художественный рассказ о музыке, рассказ, в котором звучит музыка, видеодекорации для балета, видеоклип и т.п.) – в ТОПе литературного коммерческого сайта, хотя фабула убийства из беспочвенной ревности и тема дотошной пафосной мизогинии вполне может быть популярна. Не знаю, убеждены ли хотя бы сами современные прозаики, что бесконечные диалоги, цитации из столпов школьной программы и переклички прозы с музыкой, например – «не продаются». Многие из современников, вероятно, просто не умеют их строить, да и общаться не умеют, зато научились коммерчески эффективно доносить свою правоту.
Интересно проанализировать «Плач Стали» с точки зрения «текста в тексте». Мейнстрим на той же «Целлюлозе» – представление (как раз-таки революционное), что книги и книжное мировоззрение читателя - не самоценны. Книги должны приносить пользу, с точки зрения революционного сознания. Едва ли будет сильным преувеличением предположение, что все поголовно популярные писатели этого самого «коммерционализированного» литературного портала Рунета веруют безапелляционно, что от книг должна быть какая-то внелитературная польза. Возможно, эти авторы не применяют этот критерий к собственным книгам и не могут указать, какие полезные и достоверные знания об окружающем мире содержатся в их собственных опусах, да и я подобрался к отгадке относительно недавно, и догадка эта насквозь мистична.
Но – посмотрите, как и что читают и слушают те их герои, которых замыслили как книгочеев! Те самые учебники, от которых открещивался Максим Керн.
Никто не ворочает в уме интересный сюжет или мотивчик, ничего не цитирует, тем более, классику; по их неуклюжим попыткам сформулировать свои самые характерные жизненные принципы и ключевые мысли непременно своими словами, по их натужной собственной иронии, многословию, даже в боевой обстановке, даже будь «крылатая фраза», подходящая по смыслу, общеизвестна – складывается впечатление, что даже школьники с атеистическими, социофобскими и луддистскими демотиваторами на стеночках (во вконтактиках!!) в социальных сетях принадлежат (через культуру цитирования) ко книжному миру больше, чем «Математик» Максима Керна или всезнайка – «Повелитель мёртвых легионов» Владимира Пекальчука, юный библиотекарь Максим.
Зато прочитанные книги позволяют попаданцу ответить ошеломлённым аборигенам альтернативного Средневековья на вопрос «как ты до всего этого додумался»: «я происхожу из мира свободного книгопечатания, в котором двенадцатилетний школьник знает больше всех ваших мудрецов».
И это-то нам приходится принимать за свидетельство культа Знания в книге.
В любовном фэнтези, конечно, чаще присутствует такой артефакт, как «красивая сказка в цветастой обложке, в которую героине не верилось до тех пор, как…». Но это не текст в тексте; содержание этой книги не раскрывается, даже на уровне уточнения, полностью ли «красивая сказка» оказалась верна в финале. Любой обзор не релевантных нашему текущему обсуждению жанров утомит читателя, но всё-таки упомяну вскользь про скрижали, свитки, магические трактаты и фолианты, которые, выражаясь языком продаваемого жанра ЛитРПГ, все суть «мануалы» (!) либо «ресурсы». А также – что наиболее коммерчески успешен и нетребователен к литературному качеству сейчас жанр космооперы Eve-online, который не похож на одноимённую игру, который столь многообразен, что единственным обязательным атрибутом в нём представляются… имплантируемые в мозг нейросети, избавляющие героев от долгого и утомительного чтения книг (!), а также предопределяющие исчезновение любой не практической информации из этого футуристического мира.
В «Плаче стали» слово «книга» не употребляется ни разу ни в каком падеже. «Свиток» - всего лишь мельком упомянутый статусный предмет:
Напротив стоят двое в дорогих кафтанах без брони и без оружия, один тощий что-то говорит, размахивая свёрнутым свитком, второй толстый брезгливо поглядывает на аборигенов.
Под «песней» же подразумевается чаще всего битва:
Вражеские воины смешались, сценарий разрушен, звучит наш джаз – это наша песня!
Или же волчий вой:
Над логовом лёгким туманом едва ощутимый покой спящих, тревожные всполохи дозорных костров – песня Старшей тоже отозвалась в них
иногда – обморок:
В ответ зазвучала песня смерти, что убаюкала меня тогда, так же снимая боль, успокаивая, смягчая душу. Сознание поплыло, изображение смазалось, пропало, сменилось снами.
и лишь однажды песня оказывается чем-то с человеческой речью, но это обесценивающий устойчивый фразеологизм:
- Лично мне нужно только… - начал я свою песню о мести, но замолчал под насмешливым взглядом.
Итак, волки – поют, марево предвечного мира, из которого родом паранормальная колдовская интуиция – поёт, даже кома – поёт, людям же песни ни к чему, а возможно – постыдны.
Ведь о чём людям петь?
Тоска (даже волчья) – постыдна, даже надежда – постыдна: новый, более чистый и справедливый мир уже рождается, и станет он творением твоих рук, россказни о нём для Человека – не более, чем способ отлынивать от работы. Или же пустая похвальба.
Любование и описание красоты – постыдно: иди и «бери» тело своей возлюбленной. К чему стоять и болтать, как будто ты зауряден, к чему принижать свой зловещий магический статус перекрутня, «тени ниотсюда»: такое достоинство позволяет, невзирая на свой младший возраст, в первую же неделю заполучить красавицу в любовницы благодаря одной лишь отчаянности оной красавицы.
Осуждение на словах – постыдно: ты же каратель, ты суд, сеющий смертную казнь, и работы у твоего суда – непочатый край, реальной работы.
Песенное повторение своих символов верности и веры – постыдно: «ну, на-ачал свою песню»… мир вокруг настолько изменчив и друзья так часто оказываются врагами, а враги – не врагами, а «всего лишь» временными смертельными угрозами, что вслух ты можешь «отстать», оказаться неискренним по отношению к своему внутреннему цепкому и резвому пониманию действительности. Как я уже говорил, герой умён и сообразителен, хотя и лишён рефлексии начисто. Твоя месть не обессмыслится никогда, но назвать этот общечеловеческий революционный мотив всецело «своим» всегда будет опрометчиво, а сам же ритуал – вот этот конкретный ритуал, мести – разве же требует песен? Разве не стыдится песен?
Ссылка на обсуждаемый роман: Путь стали - Виктор Стогнев