Аргентина (3)

События стремительно развивались в этот день. От станции на серой «Волге» меня привезли в местное отделение, заточили в самую дальнюю камеру. Примерно через полчаса громыхнул замок, повели на допрос. Сказали, пиши. А чего писать? Помню, был у Пети, калейдоскоп бутылочных этикеток, Пете разбили голову за «Рамштайн», Аргентину в окошко не видать из-за метели, Лера ушла. Солнечное утро, я в «Кулинарии», два мужика сидят неподалеку, глаз с меня не сводят, один стучит зажигалкой по столу. Двести грамм «Славянской» и салат оливье на блюдце с котлетой, впереди дальняя дорога...

Милиционер прочитал мои каракули, скомкал и выкинул листок в урну.

— Идиот. Какая метель в Аргентине. Ну, ладно. Сержант, обратно его, пусть посидит.

Как потом стало известно, тогда ночью на Ленинградской меня узнал один дядька, работал у нас в типографии. Увидел, как я расписываю чужие машины, его «девятка» тоже попала под струю «серебрянки». Целых четыре дня он сомневался и только позавчера приперся с заявлением.

Весть о том, что поймали «художника» облетела городишко. Примерно около пятнадцати ноль-ноль, отделение полиции окружила толпа разгневанных потерпевших. Требовали выдать меня на расправу, гремели об асфальт монтировками, кидались бутылками. Полиция все силы стянула к отделению УВД.

Неожиданно, небольшой отряд (иначе не назовешь) молодых людей в капюшонах, попытался рассеять толпу. Люди не понимали, за что им бьют по морде, кинулись в рассыпную после нескольких, уже знакомых мне, пистолетных выстрелов. Так началась смута, октябрьские беспорядки, прославившие это городок на несколько лет.

Первой мишенью стал одинокий ларек на улице Плоткина. Оттуда вынесли все кроме замороженных пельменей и безалкогольных напитков. В центре деловой активности пальба беготня, мобильные кучки бедовых алкашей и наркоманов били витрины. Из супер магазина «Просто», на газон летели телевизоры и пылесосы. Было заметно, что всем этим кардабалетом руководят те же молодые люди в капюшонах, кричат команды и раздают водку. Исчезли узбеки и таксисты. Вспыхнул микроавтобус у «Пиццерии», в окно администрации города бросили гранату, пару раз слышали как трещит «калашников». Еще болтали, грузовичок с ОМОНом, спешащий на помощь из Питера, был обстрелян из лесу и кувырнулся в канаву, где-то в Колтушах. Но это только слухи.

Основной удар пришелся по цыганам, задымились героиновые усадьбы. Крепость легендарной бабы Софы пала очень быстро. Люди в масках взорвали замки на железных воротах, ворвались во двор. Пристрелили собак и полоумного таджика с обрезом. Цыганские мужчины, как обычно, съебали в неизвестном направлении, оставив баб «разбираться». Бабу Софу попросили снять цепочку с шеи, та завизжала, что золото фальшивое.

— Если фальшивое — не порвется.

Бабке связали руки и повесили за цепочку на гвоздь. Бабуля подергалась немного, но цепь выдержала.

— Следующий!..

Через мгновенье толстожопые Зара и Янэ вынесли на подносе все, что их попросили.

Полиция не могла бросить родной город в беде, несколько машин примчались в центр, именно это от них и требовалось. Начался штурм здания УВД.

А я сидел в своей камере и даже не знал сколько время, ночь сейчас или утро, и когда будут, вообще, кормить. Потом забегали по коридору полицейские, что-то кричали друг другу. Выстрелы уже не пугали, пальба стала чаще и как-то ближе, и вряд ли это обиженные автолюбители, эти не способны на драку. Значит, это он Крыса хочет меня спасти, и все-таки мифическая партия, или как их там существует! Ура. Да здравствует товарищ Че. Буду просто лежать на этой шконке, ждать освобождения и будь что будет.

Стало тихо внезапно, в ужасе ожидания я таращился в угол камеры. Что там? Почему меня не освобождают, не идут ко мне? Дождался. Голоса чужие, слышу, как меня ищут, скрипят двери камер. Это не полиция.

— Не, не он...

— Не здесь...

Я вскочил с нар и сделал шаг навстречу. Дверь распахнулась с той стороны, неимоверно сильным ударом то ли ноги, то ли прикладом. Огромный пожилой десантник стоял на пороге, он кому-то скомандовал:

— Взять.

И вот это уже точно, полный пиздец...

Меня даже не допрашивали, ночью зачитали приговор. Каким-то высшим трибуналом решено было покончить со мной сегодня и немедленно. Ну и хорошо думаю, скорей бы сдохнуть, что бы начать все сначала. Мне вменялось разжигание конфликтов на межнациональной почве, призывы к насильственному изменению конституционного строя и захват власти. Приговор привести в исполнение публично и до полудня.

Ночевали мы на гауптвахте пожарной части. Разбудили в десять утра, что бы я ни нервничал, вкололи транквилизатор, подали на завтрак шашлык и кофе с пирожными.

До станции меня везли в деревянной клетке, взятой напрокат у циркачей. Цыгане кидались яблоками, они больше всего пострадали от вчерашних беспорядков. В толпе я увидал Леру, она была совсем близко.

— Лера, прощай, передай Пуговке привет, скажи, уехал я в Аргентину на веки вечные!

Лерка куда-то убежала. На станции в конце платформы, где автовокзал, меня поставили к кирпичной стене. Солдаты построились в шеренгу. Все ничего, страшно лишь, когда пули будут ломать кости, но это же быстро. Только бы все было быстро.

Полковник достал бумагу с приговором откашлялся, стал читать:

— Мамонтенков Дмитрий Анатольевич, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения. Окончил восемь классов в школе номер пятьдесят шесть Петроградского района, служил в погранвойсках, в Калевальском отряде, на легендарной заставе номер тринадцать, более известной в народе, как «Вмятина». Демобилизовался в звании старшего ефрейтора...

Пауза, толпа сразу зашевелилась, народу становилось все больше.

— С девяностого по девяносто второй год был членом преступного сообщества «Красный квадрат». В девяносто четвертом году женился на Хохмачевой Марине, через год развелся, детей нет. Любимый фильм — «Кортик», любимая улица Большой проспект. Ненавидит солнце, лето и «дорожное радио», может прийти в необузданную ярость, когда Джулия Робертс говорит — ам. Это чего за хуйня?!

Полковник обернулся к толстому мужчине в штатском, тот нервно замахал руками:

— Начинайте процедуру!

— Отделение, ран-няйсь!

Хором лязгнули затворы автоматов, толпа ахнула и заткнулась, стало тихо.

— Дима!!!

— Пождите, остановитесь. Кто-то кричит.

Пуговка бежала раздетая, лишь в белой рубашке и юбке, босиком, в одних колготках.

— Дима!!!

С разбегу прыгнула на меня, я припечатался спиной к кирпичам.

— О, только не это. Сержант!

Солдаты схватили ее за локти, она плюхнулась в лужу.

— Ну что тебе надо, дура? Встань.

— Господин генерал, вы не имеете права, я беру его замуж.

Толпа опять зашевелилась, кто-то крикнул:

— Э, Уленшпигель гребаный, расстреливайся давай! Я чего тут зря два часа жопу морозил!

Полковник зыркнул в толпу, недовольные сразу заткнулись, он протянул ладонь.

— Подойди ко мне, мой ребенок.

Ей передали резиновые сапоги, она их надела, одной рукой держась за мой ремень, подошла к «генералу». Пуговка была ему по пояс, ушастая и взъерошенная...

— И ты действительно этого хочешь?

Полковник с сомнением смотрел ей в глаза, они напоминали крокодила Гену и Чебурашку.

— Та...

— Ну а ты, бродяга?

Я посмотрел на небо, я был уверен, что через несколько минут увижу Серегу, Лепочку и бабушку Веронику...

— Согласен.

— Еще бы. Что ж, по закону я должен вас отпустить.

Солдаты оживились, не их это дело расстреливать. И толпа неожиданно взорвалась — ура!!! Полетели вверх шапки, дети, костыли.

— Отделение, напра-о! Шагом арш!

Надо было улепетывать, пока солдаты еще на площади. Цыганки зашумели на своем языке, недовольные почесывались. Лерка крикнула нам из такси:

— Давайте быстрее!

Мы прыгнули на заднее сидение, машина тронулась. Было много военных на улице, но они собирались к себе в казармы, рассаживались в грузовики, смеялись, скоро обед. Ехали молча, потом она положила ладошку на живот.

— Донт лет ми край эгейн.

— Чо?

— Не заставляй меня больше плакать.

Лерка обернулась.

— Она беременна, у тебя идиота будет ребенок.

Таксист засмеялся и сказал:

— Эх, жизнь моя кинематограф черно-белое кино.