Аргентина (2)
Я даже имени его не знал, как едва знакомые алкаши здороваются на улице.
— О, привет! Ты куда?
— Да так...
Еще я видел — это он убил тех детей, летом на нашей улице. Пьяные подростки носились на автомобилях наперегонки каждую ночь, и было им все похер. Ревели моторы, лето, жара, окна настежь. Короче — беда.
И вдруг, однажды бабах!!! Крики, топот. Я не поленился, вскочил с кровати посмотреть. Машина валялась на крыше, блестел узор выхлопной трубы, колеса еще крутились, маленькая детская рука торчала из-под груды железа. Автомобиль, вероятно, на бешеной скорости потерял управление, подскочил на паребрике и бум-с. Помню довольные морды в окнах, тихо появилась полиция. И он на крыше пятиэтажки, что напротив, танцует какой-то безумный эфиопский рок-н-ролл. Он не прятался, даже показалось, помахал мне рукой.
Утром, на улице я нашел несколько «ежиков» смертельные инсталляции из перехваченных сваркой гвоздей. Сколько раз я желал смерти этим детям, и вот свершилось.
...Первый раз он подошел ко мне в «Сиреневом тумане», есть у нас такой сарай без окон, сколоченный из голубой пластмассы. Был февраль, на улице вьюга и минус двадцать.
— Извините. Прошу прощения, — он сел напротив, — давайте я вам ебальник разобью.
— Не понял...
— Ну, не знаю, вы так тихо сидите, никого не трогаете.
Неподалеку, облепив столик со всех сторон, бабы в шубах пили пиво. Они смотрели на нас. Я удивился — маленький, похожий на умную мышь, вылитый Микки Маус. Стало смешно.
— Эксзимуа, — отвечаю, — боюсь, у вас не получится.
— Тогда будем танцевать!
Из колонок громыхнула заводная мелодия, он вскочил, стал отжигать тот самый африканский рок-н-ролл, призывно тыкая пахом в сторону баб. Бабы ржали. Заткнулась музыка, он перевернул им столик, они вынесли его на руках на улицу, помню, как тихо стало в сарае.
Потом был самый жаркий июль в истории, так сказали по радио, лето две тысячи десятого года. Яркий, оранжевый, раскаленный пятак на небе сводил с ума, после десяти утра на улице невозможно было находиться. Этим летом с «Радио рокс» исчезли все пиздаболы ди-джеи, алкоголь сделали с восьми утра, и на рекламных панелях по всему городу приглашала в магазины «Дикси» морда омерзительной старухи. Ну и реклама, о чем только думают? Первый раз в жизни я пошел в отпуск летом. Обычно, в это время года, предпочитаю быть на работе в густой тени железобетонных стен.
Он узнал меня возле касс в «Универсаме».
— Я буду звать тебя Бимбо!
Идиот, думаю, если б сейчас была осень или зима, я бы послал его подальше, обычно мне не нужны собутыльники, я прекрасно общаюсь сам с собой, спорю, доказываю, соглашаюсь. Но в июльскую, блядскую погоду, короче и так все плохо, почему бы и нет. Еще подумал, как бы его обозвать.
— Ты куда?
— Да никуда...
У него на футболке лозунг на немецком языке готической вязью. Я потом перевел — «войну мы проиграли, но жизнь удалась».
...У ворот «Универсама» многолюдно — центр деловой активности штата Всеволожск, последние прайсы на героин и «найденные» телефоны.
— Куда пойдем? — он открыл свою бутылку.
— Есть одна скамеечка, вон за большими домами из розового кирпича, там тихо и никогда никого нет.
— Не может быть! Обычно только присядешь в парке, обязательно доебется какой-нибудь веселый пьяница...
...Рулон денег в кармане не уменьшался. С самого первого дня отпуска я таскаю все деньги с собой, лень было откладывать, пересчитывать, по любому и так все пропью.
Теперь почти каждое утро, где-нибудь у «Пирамиды» или на перекрестке где «пятерочка», слышу:
— Бимбо!
— О, Крыса...
Начинал всегда он, как будто продолжал прерванный вчера разговор. Пил, что есть на данный момент, предпочтений не существовало. Пиво, так пиво, есть водка, наливай. Я ни разу не слышал, что бы у него звонил мобильный телефон, кажется, его совсем не было, что не сказать о деньгах, скидывался он, не глядя на купюры. Частенько я опохмелялся за его счет, а что делать, если дает тысячу, и так же не глядя, прячет сдачу в кошелек.
Пару раз в его разговоре промелькнуло словечко — мы, и — у нас. Кольнула зависть, с удовольствием бы сейчас ошивался в какой-нибудь команде, или коллективе, или, как там сейчас это называется. Шваркнуть бы «Сбербанк» и, как сказал один великий мошенник — погоня, это прекрасно, во время погони больше ни о чем не думаешь. Особенно, если эта беготня затягивается на годы. Когда я пришел из армии, было много разных «обществ» с ограниченной общественностью. Разумеется, я, как прогрессивный молодой человек был в одном. Недолго. Пришлось бежать за границу на время, пересидеть «ледниковый период и изменение климата». Сейчас не так, сейчас «все есть», наверняка живут где-нибудь парни, как из кинофильма «На гребне волны». Насрать на машины размером с танк, телефоны в алмазах и крепости на берегу Финского залива.
— Деньги нужны, только для того, что бы никогда ни на кого не работать...
А может здесь политика? Но, я не замечал ничего революционного. Никаких лозунгов и портретов товарища Че. Только злость. Как у обычного человека.
Я ни о чем не спрашивал, мы вообще никогда ни говорили о личном. Никаких вопросов типа ты женат? Или — на этой улице живешь? Так мы общались с «коллегами» в начале девяностых. Я был уверен, что он прятался, где-то его, мягко говоря, не ждут. И этот городишко не его масштаба, ему скучно на этих пятиэтажных перекрестках.
Однажды, это был обычный будний день, машины туда — сюда, я только выхожу из магазина.
— Привет, пошли на почту, хочу свой ящик проверить, может письма есть.
— Пошли...
Обрадовала надпись на листочке, присабаченом скотчем к дверям — «Почта закрыта. Не работает». Ниже, на другом листочке, жирным буквами: «ИНТЕРНЕТА НЕТ».
— Не идиоты ли? Интернета нет!..
Он почему-то разозлился, придется шлепать на главпочтамт, это минут двадцать ходьбы. Не оглядываясь, ступили на «зебру» пешеходного перехода. Раздался визг тормозов и бешеный сигнал, вероятно нам. Тут же в машину полетела пивная бутылка, пена на мгновение скрыла изумленные лица. Две бабы, одна впилась в телефон, другая в гневе массировала руль. Они, вероятно, не ожидали такого непонимания от двух алкашей. Чувствую, сейчас вторая бутылка полетит, бабы из машины не вылезают, народ оборачивается.
— Пойдем, — говорю.
— Я вас всех сожгу. Все ваши машины...
Когда нас уже стало не видно среди сосен городского парка, я спросил:
— А если бы там были мужики.
— Похер, пристрелил бы.
И он достал из-за пояса пистолет, не большой, но тяжелый иностранного производства, вроде бы «марголин», не помню.
Закончился отпуск, и я больше его не видел. Тем более что в августе нашел Пуговку, почти позабытые, зацементированные глубоко в памяти эмоции, готовы были снова выпрыгнуть на волю. Еще у меня была Лера это не любовь, конечно, но все-таки, какая-никакая Лера. Она иногда спала со мной назло Петюне, в которого влюбилась еще на заводе Форда, а тот даже не смотрел в ее сторону, он был без ума от «Охоты крепкой», а «Охота крепкая» любила нас всех.
А еще, осенью в сумерках, из окошка сортира в доме Петьки видна Аргентина. Конечно, ничего там нет, только дохлая трава на заброшенных грядках, да соседская мансарда из кустов над забором. С самого детства я вижу дальние берега, они появляются внезапно, заставляя замереть на месте, и непонятное, не названное еще людьми переживание сводит позвоночник. Сначала это была Америка, я видел ее над фиолетовой полоской леса на горизонте в Саблино, в подворотнях Петроградской стороны, в армии за окном ленинской комнаты.
Америка, я знал ее всю вдоль и поперек по фильмам «Молчание ягнят» и «Форест Гамп» и рассказам Довлатова, по клипаку «Человек на Луне» группы «REM». Эти восемь русских букв, как символ беспредельного одиночества, родившегося вместе со мной, и всегда рядом, с детской коляски и вот до этого крошечного окна в сортире. Была Америка, теперь я вижу Аргентину, не знаю, чьи пальцы отстучали это слово по клавишам моего воображения, есть вещи, которые не объяснить.
...Я увидел его возле «Пирамиды», он смотрел вдаль Александровской улицы.
— Бимбо!
— Крыса!
Зашли в «Дикси», он как обычно протянул тысячу. Загорелый, в новых шмотках, с рюкзаком.
— Был в Греции, много читал.
— Там сейчас опасно.
— Там сейчас не скучно.
Я представил — за окном гостиницы студенты бегают, кидают в полицию бутылки, везде баррикады, дым, война не видно нихуя, и Крыса валяется на диване, книжечку читает.
Допили пиво.
— Ладно, — говорю, — пойду домой, поздно уже.
— Подожди. Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Он достал из рюкзака баллончик с краской, протянул мне.
— На. Тряси.
Я сначала нихрена не понял. В темноте блестел зеркально-черный внедорожник, скорее всего «тойота», номер три семерки. Зашипел клапан пулевизатора, Крыса провел рукой, будто писал кистью по полотну, еще раз и еще раз. Очень быстро несчастный автомобиль был исчиркан серебристой краской — стекла, колеса, двери, оптика. Пустой баллон полетел в кусты.
— За что?
— А нехуй...
Так, наверное, в Греции сейчас модно. Меньше минуты и машина покалечена, тихо без крика, счастливый номер не помог. Крыса достал еще баллончик. Я не испугался, даже понравилось, сам исполосовал какую-то иномарку. Тишина вокруг, все спят. А эти дурачки в Москве со своими канистрами...
Пошли дальше, он струячил параллелепипеды, у меня получались ромашки — чебурашки, один баллон выходил на две машины. Наконец, рюкзак опустел.
— А вот теперь бежим!
— Давай, пока.
И он растворился в чернильном мареве.
Я проснулся до будильника и сразу вспомнил, что мы натворили. Вскочил с кровати и к окошку. Все спокойно, машин полицейских не видно, дом не оцеплен. После душа и чашки кофе немного успокоился. Все нормально. Он даже имени моего не знает, пошел в жопу, если что. Плевать, найдут пустые баллончики, да еще дождь под утро моросил, вроде как...
Вышел из дома немного раньше, чем обычно потянуло на место преступления, законное желание. То, что я увидел, ошеломило. При дневном освещении серебряная краска резала глаза, я сразу узнал свои художества, и только теперь стало по-настоящему страшно. Года на четыре, не меньше, если сразу не убьют...
Несколько мужчин стояли кружком тихо разговаривали, растерянные лица, как будто война началась, молодая женщина плакала. Я ускорил шаги.
На станции многолюдно, как обычно по утрам, электрички отчаливают через каждые десять минут. Сквозь сосны видать корпуса родной типографии. Я вдруг решил, что на работу сегодня не пойду, не смогу, да и похмелиться не мешало бы. Позвоню, чего-нибудь придумаю только надо срочно смыться в переулки, что бы ни нарваться на кого-нибудь из коллег. После первой бутылки немного пришел в себя, вместо страха злость. Так вам и надо гандоны, нехуй ездить, ничего мне не будет. Куплю сейчас диск с фильмами, еды, пива буду спать весь день...
Он опять, будто ждал меня, стоял у «Универсама».
— А, это ты...
Ничего не купив, перешли улицу, заняли столик в «Синем тумане», бабка уборщица налила нам пива.
— Продолжим?
— Чего?
— Краску я купил, только взболтать, по десять баллончиков — пять серебрянки и пять черной, какого цвета машина попадется...
Надо же, так во мне уверен. Откуда он знает, что, конечно же, я подпишусь.
— Сегодня атакуем улицу Ленинградскую и двор за универсамом. Работы много, все газоны заставлены.
Ночь была темная, как по заказу, вместо круглой полной луны неоновый серп на небе. Где-то смеются и играет музыка. Опасно. Слышу змеиное шипение его баллончика и хруст веток, мне становится веселее, стреляю в лоб «серебрянкой» беззащитному «мерседесу»...
В понедельник откликнулся даже «Яндекс». Бла-бла-бла, неизвестные вандалы пионерят курортный городишко! страховые компании нервничают! аэрозольная краска идет на смену «коктейлям Молотова»! Фотографии, ссылки. Полицейский автобус весь день дежурил у станции, мои узбеки опоздали на работу.
Вечером в пятницу он сказал:
— Давай еще, последние дни, потом снегопады начнутся!
— Да не. Не знаю...
Чего-то даже видеть его больше не хотелось. Полиция, разумеется, нас ищет, мне это не нравится. Он еще собирался идти не куда-нибудь, а на «силиконовую долину», так я называл дома из розового кирпича на самой окраине города. Вот уж где не хотелось пакостить, так это там. Мне симпатичен этот квартал, здесь не сдают квартиры, здесь только живут, там моя любимая скамейка, наконец. И автомобильного беспредела, между прочим, нет, машины стоят вдоль подъездов ровненько, как коровы в хлеву.
— Да насрать на этих пижонов! Краску я уже купил...
Я согласился. Обманул. Конечно, я никуда больше с ним не пойду. Так мы и расстались у «пижонского» торгового центра «Пирамида».
Этой же ночью, где-то около двенадцати я еще не спал, услышал пистолетные выстрелы пах, пах, па-пах...
На работе в курилке печатники трепались, что трое парней бухали в машине увидали хулигана с краской, решили поймать. Один убит, еще один ранен, третий жив, но в шоке. Пиздец.
Когда я собирал свои вещи на столе в сумку, в кабинет вошла Пуговка, села в кресло.
— Сказали, ты уезжаешь?
— Да.
— Куда?
— Ой бля, в Аргентину.
— Это далеко...
Голос ее дрожал, мой признаться, тоже.
— Ну, пока.
В дверях я оглянулся, она смотрела так, как будто ее закапывают заживо. Через минуту я был на проходной, попрощался с охраной, вышел за ворота и набрал номер Пети Жопина.