Аргентина (1)
Мы столкнулись с ней лбами в маршрутке на Садовой, я сказал:
— Еб вашу мать.
Она засмеялась.
— Привет.
— А, это ты...
Вышли у Финляндского вокзала, до электрички было еще полчаса, я купил банку «Гринолса», она попросила себе такую же. Высосала джин-тоник залпом, как лимонад.
— Что это такое?
— Девять градусов, — говорю, — как в шампанском.
— С ума сошел, сейчас упаду.
— Тогда я еще куплю...
Едва не опоздали на поезд, сели друг напротив друга. Электричка набирала скорость, мчалась по насыпи, внизу под ногами проплывали улицы с трамваями, перекрестки, заводы, через забор было видно, как на скамеечке сидят рабочие и курят. Через распахнутые форточки сквозняк в лицо, запах надвигающейся осени...
— Бернгардовка, следующая — Всеволожская.
От станции пошли пешком. Она была сегодня в гостях у лучшей подруги. Подруга не пригласила на свадьбу, сказала, приходи на второй день, у нас стульев мало.
— А недавно, нашла котенка пьяного, под машиной, от него так водкой разило, напоил кто-то, бывают же негодяи. Котенок протрезвел и стал гавкать громко так, тяв — тяв. Бабушка его соседям отдала.
Мне нравилось ее слушать, сегодня мы уже не расстанемся. Я потерял счет баночкам, уже давно стемнело.
— Пошли ко мне, — говорю.
— Да, нет...
— Тогда к тебе.
...Мы быстро уснули, я особо и не старался, какие-то слабые трепыхания ранним утром. Разбудил детский мат и крики учителей, у нее за окном школа со стадионом. Хотелось в туалет, голова трещала от вчерашнего джина. Она не спала, еле слышно бубнил телевизор.
— Гоу, энд донт эфрайд ноубади.
— Чо?
— Иди, и никого не бойся.
— Понял. Я подумал...
— Иди. Бабушка ушла на работу, а я пока оденусь.
Она свободно болтала на английском, я видел стопку учебников и пособий рядом с компьютером. И еще на полу кучу журналов с нашей типографии...
Я нашел ее под сосной в парке. Было воскресение, середина августа, утро. Накануне Всеволожск праздновал свой юбилей, гремел салют, на стадионе пели Мадона, Бритни Шпирс, и Таня Родимова. Были горки с батутами, карусели и шведский стол за деньги. Утром мертвая тишина. Старухи шарили по кустам, шмонали тела уставших за ночь. Я, по дороге на работу, нашел немного бумажных денег и беспонтовый телефон, вдруг, слышу, кто-то плачет.
Она сидела спиной к дереву, лбом в коленки, я встряхнул ее на ноги.
— Эй, ты чего?
Молчит. Перестала хныкать, лицо круглое, глаза огромные, как у девочек в японских комиксах. И она поплелась следом, я поднял пустую банку, бросил в нее.
— Кыш! Давай домой, мне на работу.
Не хочет. Дошли до типографии, я постучался в будку охранника на дальних воротах.
— Привет. Вот пусть у тебя посидит, я скоро освобожусь.
— Трезвая?
— Не знаю.
Он махнул ей рукой.
— Заходи, Пуговица.
Я обошел владения, заглянул в прессовую. Пыхтят мои узбеки, все нормально, пьяных нет. Я распечатал документы для водителей на завтра, заказал солярку, посчитал полеты. Печатники позвали в раздевалку, там праздновали чей-то день рождения. В полдень я был у грузовых ворот. Охранник сидел на травке читал свежую «Панорамку», она спала в будке на стульчиках в ворохе газет, на лбу отпечатались строчки.
Когда вышли на улицу, впервые услышал ее голос, она попросила подождать и скрылась в зарослях лопухов и барбариса. Я, ни секунды не раздумывая, нырнул в переулок на Бернгардовку, спустился к ручью и по тропинке пошагал в сторону станции.
В понедельник увидел ее в нашей столовой, чуть не охуел. Сначала даже не узнал, в белой рубашке, синей юбке, стоит в очереди, улыбается, уже смеется с кем-то. Мне сказали, что да, она теперь работает у нас, в отделе маркетинга. А где их кабинеты, хрен его знает. Мне было все равно.
...Куда бы я ни оглянулся, куда бы ни посмотрел, везде была она. В курилке, столовой, на перекрестках наших коридоров. Часто видел ее с моей подружкой Лерой, оказывается, они знакомы, и даже учились в одной школе.
И вот середина сентября, мы в маршрутке и в электричке с Финляндского вокзала, и эта единственная ночь, все, что у нас есть. И не надо ничего больше. Исчезнуть. Не смотреть, бежать от ее голоса, бежать со скоростью взгляда...
В общем, я написал заявление. Давно собирался уйти, копил деньги, готовился, и эта Пуговица совсем здесь не причем. Дело в том, что у меня есть сумка, не большая, спортивная. Лохматые записные книжки, куча записок, строчки умных мыслей, накарябанные на справках, каких-то непонятных накладных, обрывках газет. Целый завал исписанных тетрадей, великие начинания, брошенные первые главы. Вот, что было в этой сумке. Много лет я пытался собрать это в одну рукопись, роман о наших похождениях в сумасшедших девяностых. Даже название придумал — «Не звоните гангстеру после полуночи». Ахренеть. Надо было только время, много свободного времени.
Я уже давно решил свалить в ветхую квартиру, что осталась от прабабки. Двухэтажный дом рассыпался по кирпичам, сарай съезжал к речке, огороды заросли крапивой и лопухами величиной с письменный стол. Мать приезжала сюда пару лет назад, покрасила кухню, хотела продать наше бунгало, но потом передумала.
Я приезжал туда прошлой осенью. Дверь нехотя отворилась, я вошел. Законсервированная тишина, запах давно прошедших лет, затрещал удивленный паркет, на всех предметах вязкий слой пыли. Календарь на стене — 1994 год, помеченные авторучкой даты. Телефон на тумбочке — старинный аппарат из черной пластмассы, я отклеил трубку, разумеется, гудка не было. Линию нам провели, когда на первом этаже жил шофер из поселковой администрации. Шофер умер еще в прошлом веке, связь тоже.
Несколько дней в маленькой комнате, когда-то жил мой знакомый по фамилии Яновский. Я догнал его на Владимирском проспекте у Пяти углов в эпицентре декабрьской метели, он перепугался, чуть не заорал. Как и я в костюме без куртки и шапки, глаза безумные.
— Опа!
— Ну, чего?
— Пиздец полный.
Побежали вместе в сторону метро. В меня тоже полчаса назад стреляли на канале Грибоедова, вовремя вылез поссать из машины, спасибо «херши». Двор колодец, темно как у негра в жопе, помню, только расстегнул ширинку, скрипнула дверь парадной, залп и две оранжевые кляксы в кромешной тьме. Брызнуло лобовое стекло, отскочил руль, кожаная обшивка в фарш. Пописал я уже в штаны, летел, погоняемый снежным ветром по набережной канала Грибоедова, подальше от своего покойного «мерседеса».
Ехали сюда на последней электричке.
— ...Маугли с Лешей сидели у него дома, звонок в дверь. Мать дура открыла, завалили всех, и мать и собаку, на Леше патроны кончились, на лестницу успел убежать, его там ножами затыкали, он еще кричал, спасите, помогите! Милицию соседи вызвали, весь первый этаж кровищей залит.
Курили прямо в вагоне, кроме нас никого не было, хлебали водку из горлышка, я заметил, что у него разные ботинки.
— ...Людей Мазая всех в бане на Дыбенко положили, Диаса, Тарзана, Артура Большого. Кто на улицу выскочил, снайпер с крыши успокоил. Пиздец полный, короче...
Он ждал документы, и тридцать первого декабря улетел на солнечную сторону земного шара, в столицу Соединенных Штатов Америки город Вашингтонск. И больше я его никогда не видел. Тогда бежали все. На пороге был девяносто третий год, конец «стрелкам» по пятьсот человек и «гангстерам», так называли себя беспредельщики. Вся власть уплывала в лапы более организованной преступности...
Я открыл форточку. Сколько лет, все одна и та же картинка — тропа от дома на улицу, мост через речку, только деревья стали большими. Розетки функционировали, свет был во всех комнатах. Лег на кровать, долго слушал тишину...
Начальник на прощание пожал мне руку.
— Возвращайся, тебя на любую должность.
Повалил снег, пока я собирал вещи. Уже за воротами позвонил товарищу, товарищ был дома, сказал, что встретит у магазина. Я его не видел несколько недель...
Это был прекрасный солнечный день моего рождения. Петя Жопин собрал у себя на огороде всех друзей, вынесли стол, мангал. Решили свининки пожарить. Петя живет один, в частном доме недалеко от станции, родители где-то в городе. Короче, эти дибилы очень быстро налакались, передрались из-за мяса, истыкали друг друга шампурами. Бутылки кокались об стену, все вокруг в крови, кастрюлю с сырым шашлыком в маринаде, футбольным пинком жахнули в воздух бэм-с! Куски свинины телепались в кустах крыжовника точно спелые ягоды.
С Петюней я познакомился на заводе Форда, наши шкафчики в раздевалке стояли рядом. В первый же день он меня спросил:
— Фокус есть?
— Чо?
— Запчасти нужны какие-нибудь?
— А, не...
Купить с рук на заводе можно было все, что пожелаешь на «Форд Фокус» от электрики до железа. Купить и преспокойно вынести через проходную. Воровали все. Однажды пропала целая фура с магнитолами, заехала на территорию и исчезла, как будто ее никогда и не было. Не, это все хуйня, я заказал американский флаг, грандиозно шлепающий на ветру, переливающийся звездами и полосами над центральной проходной. Петюня сказал, что подумает.
Потом генерального директора из Канады сменил немец. Нас всех уволили, остались на память голубые футболки с логотипом завода, да гора никому ненужных железяк у Петьки в сарае. Я быстро нашел работу в новой промзоне между Всеволожском и деревней Бернгардовка, «современный, европейского уровня, типографский комплекс» приглашал к сотрудничеству.
...Я купил водки целый пакет, копченую курицу, помидор, запить две коробки. Петя хотел разжечь мангал во дворе, но не получилось, погода разбушевалась, закружила настоящая метель. Прибежал сосед, еще знакомые гопники. Пришла Лера, вся в снегу, белая, как полярный медвежонок. Мы уже сожрали курицу, ебальники блестели, на бутылках и стаканах отпечатались смачные дактилоскопические узоры. Лера достала чистый бокал из серванта, села на диван, ближе ко мне.
— Уволился?
— Ну, да. Завтра уезжаю.
— Как ты там будешь один?
— Лера, не надо бояться одиночества.
Петюня нервничал:
— У тебя такая должность, зачем?
Потом началась драка из-за музыки, Лерка ушла...
Утром очнулся на диване, стараясь ни на кого не наступить, добрался до дверей, нашел свою куртку и ботинки, вышел на улицу. Ярко светило солнце, чирикали птицы, вчерашний снег стремительно таял. Октябрьский весенний обман.
Великолепно опохмелившись в «кулинарии», я шагал по центральному проспекту в сторону вокзала. Как обычно у церкви пахло гороховым супом, как обычно тупая музыка из рупора под вывеской «Обувь из Англии», как обычно у павильона «Шаверма» пьяные молдаване сидели в пластиковых креслах за круглым столом. Сосали оранжевую мочу из пластмассовых кружек и визжали. Молдаване всегда, как нажрутся, визжат. На площади было весело и, как-то душевно. Шелестела привокзальная фауна: старухи, цыгане, собаки, торговля, таксисты, чурки, урки, бродяги. Прощай маленький, пижонский городишко, заблудившийся в соснах, город водителей погрузчиков, добрых наркоманов и красивых сумасшедших. Я прощаюсь с тобой...
— Ты Бимбо?
— Чо?
Серая «Волга» скрипнула тормозами у моих ног, задняя дверь приоткрылась.
— В машину, только без крика.
Прежде чем щелкнуть мне по затылку, они представились. Полиция. Местная. Я сразу все понял, обидно, а я ведь даже не знал, как его зовут...