По собственному желанию
— Подушкин, ты уволен нахрен!
Варфоломей Подушкин, оператор света третьего разряда, сидел в кабинете мастера цеха и с тоской смотрел вниз, на ряды выработчиков. Тяжелые металлические своды Пятого Энергоблока нависали над рабочими как гигантские крылья, лампы дневного света горели одиноко и безрадостно. Гул и вибрация светоприемника мешали сосредоточиться.
— Че молчишь, Подушкин? Опять мне будешь про невыносимые условия рассказывать?
Варфоломей разглядывал свои почти прозрачные от выработки света ладони. Жаловаться он, конечно, пытался... но какой смысл? Кругом — цеха, светоприемники. И никакими жалобами этого не изменить.
— Ты пойми, Подушкин — ведь тебе дали светоносителя шестого уровня! Шестого! Это же милый ребенок, который полез за котенком — и выпал из окна. Ты в передовиках у меня должен по выработке быть, месячный план закрыть за неделю! А вместо этого производственный контроль ловит тебя не пойми где — то на дамбе, то в парке Предвечного Сияния на скамейке. Ты думаешь, это все игрушки, а? Доигрался ты со своим правдорубством! Так бы может и закрыли глаза, но уж раз в местком написывал — получишь по полной строгости. Сдай мне карточку на питание и иди в Черный Блок. Там из тебя светоносителя изымут. А что с твоей оболочкой пустой будет — то лишь Великому Двигателю известно.
Было холодно и зябко. По ногам тянуло выстужающей, уже зимней свежестью, будто кто-то огромный забыл закрыть дверь.
— Че сидишь? Особое распоряжение нужно?
— Для чего это все, Клим Егорович?
— В смысле — для чего?
— Ну вот вы говорите — свет, светоноситель... А ведь ее Женя звали, эту девочку. И котенок — Ленточка. И Женя хотела ее спасти, но не удержалась... Я просто хотел помочь... Найти Ленточку...
— Слушай, ты мне эти бредни заканчивай! Тебя сюда поставили вырабатывать свет — вот и вырабатывай! Гори на работе, сгорай — но дай для Великого Двигателя энергию света! Если так каждый будет котят искать — он ведь и остановиться может! — грохотал мастер цеха.
— А потом что? — Подушкин пристально посмотрел на Клима Егоровича. Тот оторопел, а потом сгорбился как-то, гневно зашипел:
— Ты что, гаденыш, нас хочешь в Паучью Баньку отправить? Я туда не хочу, и тебе не советую. Производственный контроль — это полбеды. А вот если Серые Шинели придут...
Подушкин тяжело вздохнул и встал со стула.
— А как это — когда светоносителя изымают? Что остается?
— Я откуда знаю? — Клим Егорович развел руками. — Я план тут выполняю, мне некогда о всякой херне думать. Все, свободен!
Из одежды на Подушкине был лишь тонкий, будто из бумаги, халат. На политинформации им говорили, что вырабатываемый свет греет и компенсирует все неудобства. Вот только по разнарядке его надо сдавать каждые полчаса. Утаишь, спрячешь — дадут душу животного — и привет. Там и о премиях, и о переводе в Сияющий Зал можно забыть.
На КПП у него равнодушно забрали карточку на питание. Вахтер с говорящей фамилией Черненко утилизовал кусочек вытертого пластика и радушно указал на выход. Там, за распахнутыми дверями проходной, поднималась вьюга. Деревья изломали белизну двора кривыми рунами забытого всеми алфавита.
Все выглядело буднично и совершенно необязательно.
Черный Блок возвышался в глубине Трудового Двора, на контрасте с пышущим светом Великим Двигателем он казался реликтом потерпевшего крушение в незапамятные времена космического корабля. Именно так Подушкин и представлял конец всего — черные прямые линии — ни входа, ни выхода.
Окрестности Черного Блока были пустынны. Ветер равнодушно трепал истончившиеся травинки, торчащие из-под тоненькой пленки первого снега. Подушкин обошел Блок дважды, трясясь и стуча зубами. Женя спала, а он всеми силами старался ее не разбудить.
Наконец странная красная лампа на корпусе Блока привлекла его внимание. Надписей ни на ней, ни рядом не было. Подушкин подошел поближе и глянул на лампу. Та ослепительно вспыхнула и что-то внутри Блока тяжело и натужно загудело.
В наружном корпусе появилась постоянно расширяющаяся щель. Женя проснулась от резких звуков и теперь прислушивалась к новым звукам с подозрением. Подушкин просто застыл. От мрачного Блока веяло чем-то... Окончательным, что ли. Бесповоротным.
Наконец ворота Блока открылись. Подушкин вошел в какую-то приемную. На столе стоял графин с водой, в дальней стене был вмонтирован очаг с уютно потрескивающими поленьями. Настоящими.
Везде по стенам приемной были развешаны лозунги:
«Душа — это то, что роднит человека с миром».
«Свет — залог чистоты наших душ».
«Помни, тьмы нет — есть лишь отсутствие света».
От этих агиток — а может, от тепла очага — стало клонить в сон. Сесть тут было решительно некуда. Подушкин прислонился к стене.
— Где мы? — с детской непосредственностью спросила Женя.
— Это — Черный Блок. Здесь у операторов света забирают светоносителей.
— Как это?
— Ну... Мы с тобой немного увлеклись поисками Ленточки. Я не выполнил нормоплан — и теперь тебя заберут. Дадут какому-нибудь передовику производства — и скоро ты обо всем забудешь. И о Ленточке тоже.
— Я не хочу, чтобы меня забирали! — заупрямилась Женя. — И о Ленточке я всегда буду помнить!
— Да, я тоже когда-то думал, что ничего не забуду... А сейчас — не помню ничего. Только свет, выработки, нормоплан... И у тебя так будет. Главное — свет давать...
— А что с тобой будет... потом? Без меня?
— Не знаю. Никто не рассказывал. Подождем.
Потянулось время ожидания. Женя напевала что-то про ромашки, Подушкин думал о том, как это — быть уволенным и пустым. Полым. На ум ничего не шло.
А потом одна из стенных панелей отъехала в сторону. За ней оказалось что-то длинное и темное — тоннель или просто коридор. Справа у входа в коридор торчал рычаг, над ним — надпись «При проходе через плотные слои старайтесь не думать». Подушкин с сомнением посмотрел в темные дали и пошел было вперед. Но со всех сторон раздался истошный предупреждающий рев.
Нужно было нажать на рычаг — догадался Подушкин. И нажал.
Это все же был коридор — немного душный, без притока воздуха. Он шел и шел... А потом почувствовал, что Жени больше нет. Зияющая трещина пробежала сначала снаружи... потом ощутилась внутри... Да, это точно. Вот так — без боли и сожалений...
Коридор кончился внезапно. Забрезжил свет, он увидел ограду — невысокую, из колючей проволоки. Подушкин обернулся — но Черного Блока уже не было. Только заснеженная равнина.
Теперь он понял, что ничего не ощущает. Можно ходить, смотреть, думать — и так до скончания времен. Это было жутко и легко одновременно. Не нужно было заботиться о выработке света, о планах... Просто идешь — и тебе вообще не больно.
Вот только эта странная трещина, чьи изломанные края неожиданно ощутимо холодит ветер. Вот она — заживет?
Время перестало иметь смысл и значение. Ограду он давно потерял, был ли он внутри или снаружи Периметра — непонятно. Только свербящий холод в трещине тащил его куда-то, не давал остановиться и раствориться в метели...
А потом он вдруг почувствовал... Это было необычно. Ведь свет он привык ощущать внутри — как пульсацию, как ожидание тепла... А теперь это чувство было снаружи — и тянуло его, манило...
Многие говорят, что души животных не способны вырабатывать свет. Возможно. Но вот хранить, оказывается, способны. Он напоминал разрез кошачьего зрачка, этот свет от души маленькой кошки Ленточки.
Подушкин поднял пульсирующий сгусток и вложил его в трещину. Сразу стало теплее, вернулись ощущения.
А там, вдалеке, сквозь метель, он увидел столбы Периметра. Он был все же внутри.
Теперь свет Ленточки вел Подушкина обратно, ее связь с Женей он чувствовал как свою. Сияние Великого Двигателя проступало постепенно, он по-прежнему гудел и вибрировал. Но Подушкин уже точно знал, что ему следует делать.
Он шел... нет, бежал... да, как раньше, на всех четырех лапах — и постепенно вспоминал тот весенний пряный вечер, чириканье птиц... и тот свет, что не дал ему утонуть в кромешной тьме...
Она ведь не смогла забыть, он чувствовал это по биению света вокруг. Не того, вырабатываемого — а настоящего, что теплится всегда. Она не забыла — а это самое главное...
— Ты смотри! — восхитился вечно хмурый Черненко, глядя на прошмыгнувший мимо сгусток света, чем-то напоминающий кошку. — Кошака, что ль, кто-то завел? От народ!