Судьба

 

 

Это случилось весной 1918 году в одном из сёл Энской губернии.

Село Скороходово славилось на весь уезд. Мужики тут жили сытые и справные, платящие свою десятину в храм Архангела Михаила вполшне исправно. Им нравилось так жить тихо и запечно, словно бы они сверчки, а не мужики. Люди уже не вспоминали о той давней крепостной доле, когда щёголь и галломан князь Свирский на время лета наезжал в своё поместье и устраивал там  маскарады и концерты.

Люди теперь любили копить деньги. Мелочь они собирали в копилки, а крупные ассигнации с портретами Петра Первого или  Екатерины Великой несли в банк. Так и жили, радуясь каждому дню, собираясь про воскресным дням в  храме, где усердно молились, исповедывались и причащались Святых  Христовых Тайн.

Люди были вроде бы обычные. И жизни у них была самая обычная – неспешная и тихая, словно бы вода в пруде. Только вот отдаленные всполохи военных зарниц в 1914 году, да неясный говор заезжих агитаторов смущали кое-кого.

Так продолжалось до самого начала 1917 года. Люди частично знали о том, что делается в мире, а больше узнавали новости из проповедей отца Игнатия – красивого темно-русого человека с какими-то загадочными бирюзовыми глазами.

Этот человек был весьма богатым – имел вклады в  столичном банке, а в шкатулке - акции нескольких весьма доходных компаний...  Была у него и  жена – матушка Неонила – женщина пухлая и дородная, словно бы кулебяка. Бабы завидовали нё изнеженному телу. У батюшки Игнатия была ещё дочь Варвара – миленькое создание лет  восемнадцати.. Она недавно вернулась из уездного города и жила теперь в семье, словно бы редкая тропическая птица в красивой позолоченной клетке.

Варя успела отвыкнуть от села.   И теперь ей было страшно выходить за порог – все люди напоминали ей весьма тихих и одновременно очень опасных хищников. Они смотрели на неё, словно бы на отбившуюся от стада овцу, мысленно оголяя и приговаривая к весьма болезненной и страшной казни. Варвара это чувствовала всем своим изнеженным телом. Она неплохо говорила по французски и по-немецки, любила рисовать и писать стихи.

Отец Игнатий успел привыкнуть к своему приятному бытию. Он считал, что живёт почти, как в раю. Ему ещё в семинарии снилась такая приятная жизнь. Такая тихая праведность без гроз и ненастий.

На досуге он любил слушать пластинки на купленном на ярмарке граммофоне. А также мечтал записывать на фонограф свои проповеди, чтобы потом распространять их повсюду.

Неонила не одобряла фантазий своего мужа, называя его Маниловым и чудаком. Ей тоже нравилась тихая жизнь, но она помнила, что после слишком солнечного и жаркого дня непременно грядёт гроза и страшный неукротимый ливень.

Революция сначала гремела слишком далеко от Скороходова. Сначала телеграф принёс весть об отречении Императора Всероссийского от своего Престола, а затем о всех прочих событиях. Отец Игнатий  даже слегка побледнел, говоря, что надо подумать о судьбе Вареньке, которой лучше всего выйти замуж за какого-нибудь более или менее смелого человека.

Варенька тоже была полна страха. Она припомнила, как подруги по гимназии рассказывали ей об очень страшном рассказе Леонида Андреева, в котором милую барышню изнасиловали абсолютно безжалостные и гадкие босяки. Варенька так живо себе всё представила, что тотчас повалилась на пол, слвоно бы срубленная мужиком берёзка.

Она тогда с трудом заснула и всё видела в своём тревожной девичьем сне. Ей тогда захотелось прожить свою  жизнь тихо и незаметно. Точно так же, как сделала её мать. Та не гналась за богатством и славой. Богатство приходило как бы само собой, словно бы знаменитые дары Святого Николая.

Вот и теперь Варенька ждала даров от всеми известного святого. Она верила, что гроза скоро отгремит, и все люди станут такими же тихими и понятными, как и до этой страшной грозы. Она знала, что собаки иногда от голода и мороза становятся злыми – сбиваясь в стаи и подобно волкам, нападая на отсталых прохожих. Но стоило зиме кончится и почти озверевшие звери становятся всё теми же добрыми и ласковыми собаками.

Теперь всё было чуть иначе. Девушка сидела в своей светёлке, стараясь быть совершенно спокойной. Ей казалось, что она должна , подобно какой-нибудь святой обязательно пострадать во имя Иисуса Христа. В  житиях святых было немало рассказов о мучениях   непорочных девиц, которые приносили себя в жертву во имя Христа.

Её пугало лишь житие её собственной святой покровительницы. Девушка так жво воображала себе все мучения Варвары, что могла, легко могла изобразить всё на бумаге.  Эти картины не давали ей покоя ни днём, ни ночью, словно бы и она тоже должна  была стать мученицей.

Своего отца она невольно сравнивала с тем язычником Диоскурам. Вероятно, её отец и был таким же язычником, несмотря на свою шёлковую рясу и красивые волнистые волосы. Отец только притворялся смиренным, в душе оставаясь жадным непокорным, считая себя не грешником, но святым.

Варвара теперь предвкушала свою скорую гибель. Она, разумеется, верила в то, что избегнет позора, что кто-нибудь из святых непременно вступится за неё. Но ещё она верила в свою судьбу, считая невозможным жить по новым революционным правилам.

Она слышала, что большевики специально разнагишают девушек и заставляют их маршировать с яркими алыми знамёнами под свою бесовскую музыку. Далёкий и такой малопонятный Ленин, казался ей каким-нибудь гётевским Мефистофелем, который произошёл от какого-то столичного бродячего пса.

Вареньке становилось страшно. Она вспоминала о падшей Маргарите, и долго плакала, словно бы это она забеременела от Фауста и  убила своё совершенно невинное дитя. Ей казалось, что вся библиотека отца поселилась у неё в голове. Книги выкриикивали свои сюжеты, перебивая друг друга

Варвара тщетно унять этот бардак в своей голове. Та пухла от мыслей, мысли, словно бы пасхальное тесто для куличей поднимались, и их приходилось подминать. Варя боялась накликать себе слишком тяжкое испытание, но одновременно не хотела даже жить в этом взбаламученном мире.

 Мир затягивал её в себя, словно бы когда-то в детстве, лежащий за околицей пруд. Варя помнила, как оказалась тогда в воде, как её вытащили на землю и с трудом откачали. Тогда смерть побрезговала ею, точно так же, как человек брезгует ещё несозревшим яблоком. Она и была этим странным плодом, который, хотя и созрел, продолжал тихо гнить у себя на ветке, не решаясь упасть на землю от первого порыва ветра

 

Отец Игнатий поглядел на свою принаряженную  дочь. Варя сидела з столом и молчала, словно бы боясь своими словами убить приятную тишину. Её мысли вызванивали свою тихую мелодию, вызванивали, ища поддержки у мыслей отца и матери, которые не спешили им на поддержку.

В наступившей тишине как-то трагично прокуковала кукушка из ходиков. Она откуковала два раза.

- Бежать, Игнаша, нам надо. Бежать из этого Солома, - вдруг чётко. словно бы театральная актриса,произнесла матушка Неонила.

- А куда, прикажешь податься? В уезд, в губернию, а может прямо в  Петроград? Нет нам пути. Нету... Такова судьба матушка. Хватит – пожили, пора и честь ждать.

- А как же Варенька, Игнатий Саввич?  Ей за что погибать? Погляди-ка, какие люди-то стали. Точно волки лесные. Всего им мало. С фронтов всякая шваль бежит. В прошлом году усадьбу князей пожгли, а сейчас говорят землю делить стали. Он так и до нас доберутся. Что война эта проклятая с людьми сделала!

- Да, что та каркаешь, как ворона. Ну, умрём, так что же. Тело и так рано или поздно с землёй породнится. Ему доля такая дана -  до  Страшного Суда в земле гнить. Или ты думаешь, нас с дочерью нашей живыми в райские кущи введут?

- Так, за что? Неужели мы с тобой грешили? обижали кого? Мы-то жили тихо акки мыши церковные просвирками святыми сыты бывали.

- Вот и дожили. По свету злые люди ходят, а мы с тобой в подполе от страха трясёмся. Жалел я тебя, а не надо было. Был бы у нас сын, али кто ещё не стак страшно-то было. Стыдно мне только от этих скотов неразумных смерть принимать. Но что делать такова судьба. Fortis fortuna adiuvat, - проговорил он довольно твёрдо.

Комитет бедноты собрался  на своё заседание. Эти несчастные задавленные нуждой люди, теперь распрямлялись и готовы были мстить за все мнимые и настоящие страдания.

Один из них, похожий на угодливого и всегда очень любезного магазинного приказчика был готов вести всю толпу на штурм батюшкиного дома.

 Он терпеть не мог отца Игнатия, завидовал его шёлковой рясе, а особенно выделяя слишком уж молчаливую и скромную Вареньку, словно бы выставленный в городской лавке Пасхальный окорок.

Он помнил, как унижался перед богатыми горожанками, стремясь угодить им во всём. Под его началом было с дюжину вполне расторопных мальчиков, которые, словно бы какие-нибудь гномики, старались угодить своему хозяину.

Павел хозяина не любил.Тот смотрел на этого тёмнокудрого щёголя, который словно бы вышел со сцены во время представления какой-нибудь комедии Островского – играя на своей черепашки какая-то глумливые и пошлые частушки.

Теперь, когда жизнь стала страшной и тёмной, Павел наконец-то нашёл себя. Он старательно гнал тех, перед кем ещё вчера угодничал и пресмыкался. Гнал потому, что хотел, как можно твёрже утвердиться на земле.

Теперь он стоял на ней обеими ногами. Стоял и считал себя настоящим исполином, несмотря на противоречие своего имени.

- Чего с попом делать-то станем? – проговорил один мз мужиков. –Придавить бы его падлу толстозадую.

- Придавим. Придавим, как клопа. Достаточно он из нас крови-то попил.

- Так он Христову кровь-то пьёт.

- Вот именно. Пусть и идёт к своему Христу. Хватит, терпеть – помутил народ – и баста.

- Надо суд народный организовать.

- Клопу – суд? Кему слишком жирно будет.

Люди выкрикивали свои слова зло и невнятно, словно бы лаяли, подобно цепным псам и сукам. Им вдруг захотелось крови. Кровь пылала у них в головах.

Павел внимательно следил  за своей стаей. Ему было одновременно страшно и весело. Словно бы он был дрессировщиком в цирке.

Ему удалось вбить этим дуракам в души злость. Ему, кого ещё звали за глаза Гнутым Гвоздем, за вечно сгорбленную спину. Теперь он расправлялся и набирался сил.

- Вот в воскресение и устроим ему ауто дафе. – проговорил он.

- А что это такое?

- Акт веры по латыни. Я много слов на этом языке знаю. Моменто море, например.

- А это что?

- Помни о смерти. Все мы смертны. И если мы сейчас этого попа не прикончим, он нас сам всех к стенке поставит.

Павел верил  своим словам. Он вообще верил словам, если те слова звучали твёрдо и ясно. Сначала он верил проповедям отца Игнатия. А  затем, затем его взяли в оборот городские жители – гимназист Иван Савельев и мешанин Пётр Смирнов.

Эти двое возбудили в нём злость и зависть ко всем остальным людям. Ему казалось, что стоит повернуть Землю, как Архимед, и все люди разом станут другими. Такова судьба всего человечества.

Павел верил в Судьбу и почти не верил в Бога. Бог для него был чем-то слепого пятна. Он злился на него, словно бы на кочку на дороге. Злился, поскольку всем отчаянно завидовал, считая свою жизнь совершенно несчастливой.

Теперь он боялся утратить внезапно свалившуюся на него власть. Купец,, держатель мясной лавки, помогал его отцу,, даже устроил Павла в городского училище, поскольку ему нужен был ладный и умный приказчик. От гимназиста Савельева Павел набрался латинских пословиц, набрался и стал похож на мешок старьевщика, из которого сквозь прорехи проглядывает разная древняя дрянь.

 

Весь Великий Пост отец Игнатий провёл в ожидании скорой смерти.

Он припоминал судьбу святого Симеона, припоминал, и думал, что тому очень повезло. Он теперь думал только об этом, стараясь перестать бояться смерти.

Весна пришла в этот год, как-то робко. Скороходово изменилось, из богатого и ладного села стала каким-то полуцыганским табором, который был готов сорваться с насиженного места и помчаться по взбудораженной земле.

Варенька тоже молилась, стараясь помочь отцу. Она чувствовала себя виноватой, и даже мечтала тайком уйти из дома, словно бы он был уже не родным домом, а раскалённой до красна печью.

Ей на ум приходил городской приказчик Павел. Он явился в село прошлой осенью в каком-то диком виде в кожаной шоферской куртке кепи и  в специальных очках-консервах.

Он как-то успел надоесть отцу Игнатию сол своим нелепым сватовством. Варенька презирала и боялась этого тёмного человека. Он смотрел на неё, словно бы на бесстыжую гипсовую Венеру. Варвара вся покрывалась румянцем, словно бы её поставили в печь и уже томили целый час, словно бы рождественскую утку с крепенькими осенними яблочками.

От Павла омерзительно пахло табаком и дешёвым одеколоном. Казалось, что он не брызгается им, а именно пьёт – пошло и жадно.

 

 

Суд  над отцом Игнатием и его казнь назначали на  Светлый Праздник Пасхи. Павел торжествовал. Он помнил, как в детстве ожидал какого-то особенного чуда от этого воскресного дня.

Ему отчего-то казалось, что стоит ему воскликнуть Христос Воскресе и во всём мире внезапно всё изменится. Но он восклицал – и в мире почти ничего не менялось.  Павел  негодовал. Он наполнялся стойкой злостью, чуя в этом какой-то зловредный подвох.

Вот и теперь готовясь к дню избавления от власти ненавистного ему священника он весь пылал восторгом. В сущности, он попросту ожидал  чуда, простого детского чуда.

Ему ещё казалось, что устрашившись смерти, отец Игнатий всё же решит ему  отдать свою дочь – кукольно красивую Вареньку. Что сама Варенька падёт перед ним на колени и горестно завоет, словно бы кликуша на похоронах.

Павел верил в свою судьбу. Верил, как верил в неё первый император французов. Он тоже был невысок  ростом, как и Наполеон, да к тому же слегка горбат.

Отца Игнатия с женой арестовали в само Вербное воскресение. Старику даже показалось, что  по улице их села на своём сером ослике проехал сам Господь. Но приглядевшись он увидел самодовольную фигуру Павла.

Тот сидел на своём непонятном животном – не то муле, не то просто большом уродливом осле. Сидел и наблюдал за тем, как несчастных выводят из их  дома

Им не позволили взять ничего кроме смены белья. Неонила Тихоновна  как-то тоскливо взирала на мужа. П Варенька буравила своим взглядом пыльную дорогу.

Они все пошли гуськом за своих повелителем. Павел торжествовал. Он был уверен, что за эту неделю легко ломит волю Вареньки, заставив её из святой стать покорной его воле грешницей.

Варенька всю неделю провела в покаянном молчании. Ей даже казалось, что она  попросту онемела, слова казались ей глупыми, словно бы какие-нибудь насекомые. Молчать было совсем не трудно. Она молчала не от страха, а от скорее от стойкого презрения к окружающим.

Особенно сильно она презирала Павла за его вечно какой-то похмельный запах. Он вызывал её в кабинет и томил своими угрозами, не решаясь расстегнуть ни единой пуговки на её скромном платье.

А сама Варенька совсем не спешила перед ним оголяться. Она ждала этого подвига от него – жалкого огрызка человеческой породы, слишком напоминающего почти исписанный карандаш.

 

Вся  Страстная седьмица прошла в страстном ожидании искупления.

Варенька, словно бы знала, что скоро умрёт. Она надела своё праздничное бельё, надела уже не платье, а свою ночную рубашку, отложив в сторону своё красивое платье, словно бы бабочка свои оборванные каким-нибудь шалуном крылья.

Отец Игнатий всё понял без слов. Он стоял перед дочерью в своём сером подряснике.

Казнь назначили ровно на полдень.

 

Павел взирал на свою несостоявшаяся  невесту. Он отчего-то жалел эту неразумную гордячку. Варенька хорошо знала, что её ожидает, но была совершенно спокойна, словно бы на всё вокруг смотрела, как хотя и страшный, но ужасно приятный сон.

Где-то вдалеке погромыхивал дальний гром. Близость долгожданного весеннего дождя торопила Павла. Он припомнил, как ребёнком вздрагивал от каждой вспышки молнии, и от каждого раската грома.

Он и тогда был жалким трусом. Трусом, который должен был только пресмыкаться и угождать.

- Ну, что,  отец Игнатий, пожалеешь свою дочку? За что ей погибать-то. Давай-ка отрекайся скорей от своего Христа.

Отец Игнатий взглянул на этого зашитого в кожу недоростка и вдруг понял, что должен подобно Дискурсу  убить свою родную дочь.

 

Неонила не узнавала своего некогда светлого и тихого мужаю Тот взял в руки топор и подошёл к своей дочери.

Варя поняла всё без слов. Она встала на колени перед заляпанной кровью колодой мясника и положив на неё свою чистую голову.

Павел весь дрожал. Эта дрожь пробивала его насквозь, словно бы электрический ток.

Неонила медленно оседала на пол эшафота.  Она вдруг завалилась, словно бы слегка подтаявшая снежная баба.

Павел не верил своим глазам...  Он тронул свою лошадь, но не та не успела сделать и шага.

Похожая на паука молния внезапно вспыхнула в небе и пронзила своими лапами и отца Игнатия, и того, кто вдруг как-то по-заячьи закричал то ли от страха, то ли от радости такого быстрого обретения Смерти...