Лирическое пузо и буквопродукт, написанный кровью, от Мршавко Штапича

(Мршавко Штапич. Устойчивое развитие. М., ИД «Городец», 2024)

Внимание, загадка. Что объединяет буквопродукты про валаамских бомжей, оскотинившихся автолюбителей, застрявших в туннеле, про сто вагонов арестантов, а ещё про рефлексии пьющего интеллектуала по поводу украинского кризиса? Правильно — всё это шорт-лист премии «Большая книга», главного цацкораздавательного церемониала.

О буквоизделиях, вошедших в короткий список мы уже писали: это «Полунощница» Нади Алексеевой, «Туннель» Яны Вагнер, «Одсун» Алексея Варламова, «Улан Далай» Натальи Илишкиной. Но это не всё, конечно. Короткий список, хоть и небольшой, как калибратор ручной клади авиакомпании «Победа», в умелых руках может вместить хоть какой чемодан. И вот в этом году шорт-лист насчитывает 14 позиций. Нашлось в нем место и для рассказов о животных от Захара Прилепина, и для ужастика от Дарьи Бобылевой, и для детских воспоминаний Дениса Драгунского, и для взрослых мемуаров от Михаила Шемякина.

А ещё в этом списке есть роман Мршавко Штапича «Устойчивое развитие». Про его «Плейлист волонтера» я вам как-то рассказывал. Текст был нелеп, клочковат, изобиловал матом, всевозможным допингом, до судорог напоминал возросшую в нулевые «манагерскую» прозу-автофикшн. По «Плейлисту...», однако, сняли сериал. Это круто. Но, с другой стороны, наши киношники могут без проблем экранизировать хоть такой народный бестселлер, как освежитель воздуха. Был бы бюджет.

А с третьей стороны, прорыв Штапича в финал битвы мутантов означает большой успех курируемой Вадимом Левенталем серии «Во весь голос». Сам Вадим Андреевич в финал не прошёл, Анна Чухлебова (героиня нашей прошлой колонки) из его издательства тоже не прошла. А Штапич бодрым страусом просочился.

Не скажу, что мне стало любопытно. Скорее, возникло такое ощущение, когда вавку ковыряешь — знаешь, что фу так делать, но рука сама тянется. И вот дотянулась. Так что, золотые мои, давайте-ка посмотрим,

 

ЧТО ЖЕ У ШТАПИЧА ВНУТРИ?

Не будем проходить мимо стартовой джигитовки. Тем более, что она у Штапича наблюдается, притом самого удивительного свойства — я ничего подобного раньше не встречал.

Ну, да судите сами:

«Вечером пальцы потрескались — сначала на местах суставов, так, что их больно стало сгибать, а к утру уже крест-накрест, глубоко, до мяса, и повсюду, даже на подушечках. По ладоням поползли красные пятна с волдырями: похоже на последствия ожогов или мозоли, но с мерзостью вроде гноя внутри».

Что тут сказать? Так ещё не заходил никто. Читатель сидит, лобик морщит, а ему — тык! — волдырями с «мерзостью вроде гноя» прямо в нюх!

Но зачем? А вот зачем:

«И эта кровь, повсеместно кровь: на полотенце, на чашке, на клавиатуре, каждый раз, когда набираешь текст. И вот тут лучше не останавливаться — пусть потихоньку сочится, все равно не так неприятно, как если пару часов ничего не делать и ранки начинают закрываться, а потом расходятся вновь».

Да, выходит так, прекрасные мои, что

 

БУКВОПРОДУКТ НАПИСАН КРОВЬЮ

А вы думали!

«К вечеру клавиши «а», «о», «н», «е», «и», «,» были самыми липкими от крови, крема и жидкости из волдырей».

Кровью и жидкостью из волдырей написан этот премиальный текст. Могло ли таковое обстоятельство сподвигнуть жюри к решению? Но давайте не будем спешить с выводами. До ответа на этот вопрос мы, думаю, додумаемся.

А пока пометим себе, что автор писал буквопродукт, страдаючи при этом. Например, вот такое страдание:

«Если решишь спустить… о нет, даже и пробовать делать это с экземой — пытка».

Тут, конечно, автору можно чисто по-пацански посочувствовать. Хотя спросил бы у своих сокорытников по серии «Во весь голос». Например, есть такой Евгений Алехин, автор неподражаемого буквопродукта «Луноход-1» про то, что трудно делать с экземой на руках. Он-то, думается, затейник, подсказал бы что-нибудь.

Но, впрочем, что нам до тех терзаний? Хотя, ещё по «Плейлисту волонтера» было понятно, что страдать и «ныть» Штапич любит. Но любить это дело мало. Страдает автор (вместе с лиргероем) умело. Умудряясь ещё и покрасоваться, страдаючи:

«Сама болезнь меня мало волновала — я знал, что от трех недель до трех месяцев уйдет на то, чтобы ее купировать, а до той поры придется носить белые хлопчатобумажные перчатки и отказываться здороваться за руку. Скука. Меня нервировала лишь скоротечность этой гадости. Раньше цикл от первой трещинки до состояния ссохнувшейся на солнцепеке глины длился неделю-две. В этот раз все произошло примерно за два дня».

Эпатирующая манерность такая, в чём- то дендизм. Ну, и, конечно, поза, как уж без этого. Но, сдаётся мне, сердечки читательниц начинают взволнованно стрекотать под рёбрами. Но подождите трепетать, сердечки! Вас ещё ждёт главный удар. Собственно, вот он:

«Можно было бы ждать удара по яйцам во время визита к венерологу, наркологу, психиатру — тем врачам, которые, скорее всего, и должны были меня приговорить. Во всяком случае, я настойчиво пытался себя укокошить именно по этим фронтам, а никак не через кожу. Но ирония такова — именно у дерматолога я понял то, чего не понимал до того момента и что произнес сам себе как диагноз:

— Видимо, я влюбился».

Простим автору некое косноязычие, «яйцеудароожидание» и «себяукокошивание по фронтам». Давайте поймём, что он, в принципе, достаточно ловко и при помощи минимума слов дал характеристику героя. И мало того — ещё и читательниц разжалобил, которые, как все девочки, любят «плохих парней», а тут этот bad guy ещё и живописно страдает.

И достаточно виртуозно это делает, чувствуется опыт. Возникает впечатление, что бывалый альфонс напоказ терзается, знаток женской психологии. Мы ничего не утверждаем, конечно. Просто впечатление.

А повествование тем временем переползает в такую область буквотворчества, как

 

ЛЮБОВНАЯ ЛИРИКА

Собственно, о любви Штапич пишет по (я назвал бы это так) сальниковской технологии. Хотя прошлогодний уральский бронзоносец суров и слов любви почти не знает, но пользуется методом, когда в одно безразмерное предложение с запутанным синтаксисом впихивается всё, что ни попадя.

«Ни идеальный рот Милы, ни слегка выдающаяся нижняя губа, ни ее глаза (то голубые, то зеленые), ни копна дредов, связанных в пучок на макушке, ни ее неповторимая звериная грация (красивее двигаются только крупные кошачьи), ни маленькие мягкие ладони, ни теплый бархат кожи, ни манера носить мешковатую одежду, скрывающую страстное сильное тело, ни ее готовность к любым приключениям, — ничто, ничто из сотни черточек, качеств, родинок, запахов, вкусов, морщинок, впадинок и текстур, в которые я влюбился, не могло запустить уродливое разрушение рук».

Сорри, друзья, за безразмерную цитату. Но это просто, чтобы вы знали, как этот страдающерукий мачо пишет о любви. Можно было бы привести ещё сколько-нибудь показательных примеров, но рецензия у нас — не резиновая, не такая, как лирические предложения Штапича, потому и воздержимся.

Хотя нет, один пример ещё всё же приведу. Контекст такой, что лиргерой, которого тоже зовут Штапичем, может претерпеть за свою любовь, что угодно. И вот, собственно, глядите, что получилось:

«Проще было бы — раз, и пузом на пулемет, как и все в нашей стране смерти с культом мертвецов, с культом средоточия любви в предсмертном акте. Я мог бы собраться, выползти из окопа — пожалуйста, покажите мне этот дзот, покажите раскаленное дуло — да на глазах у нее, ради нее — и точка, все на этом, любить на миг, поставить смерть рядышком, в секунде от любви, а не как сейчас, волоча ноги по песку».

Никогда бы не подумал, что такой приземлённый телесный атрибут, как пузо может стать лирическим. Однако же вот, всякие чудеса бывают, чего уж там. Тем более, лирические мозоли мы уже видели.

Эпизод с лирическим пузом у нас происходит уже ближе к концу. Давайте, что ли, обратим на него более пристальное внимание. Тем более, что там лирические коннотации обретает не только пузо, но и кое-что.

Суть эпизода такова, что Штапич-лиргерой со своей любимой девушкой (уже женой) Милой отправляется на север, к озеру, на берегу которого стоит монастырь. Стоит летняя белая северная ночь, и любимая настаивает, чтобы романтическая прогулка в ночи происходила непременно «ню».

«Ночью мы идем, нагие — так захотела Мила, идем вдоль заливного луга, по берегу реки».

Штапич размышляет про лирическое пузо, мысленно восклицает: «Гребаное нытье, уйди куда-нибудь…». Это, кстати, правильно, потому что в «Плейлисте…» безобразного нытья и показного самокопания было с горкой, через край.

Но, видимо, Штапич и сам это понимает. И решает попуститься — искупаться в озере. И вот тут-то и происходит

 

КОНФУЗНАЯ КОЛЛИЗИЯ

Плывёт такой Штапич, вспоминает, как в детстве чуть не утонул на глазах у младших братьев. И тут:

«Навстречу идет лодка — один монах сидит на двух веслах, уверенно, без размаха, сноровисто, гребет спиной ко мне. Надо дать в сторону, чтобы монах не увидел моей бледной задницы. Да и задницу надо опустить, чтоб не была видна, а то эта подлая часть как будто всплывает».

Но увы-увы, конспирация прискорбно проваливается, «подлая часть» всё равно всплывает. И монах всё замечает:

«Монах, подняв весла, смотрит на меня и на сверкающую, должно быть, как луна, всплывшую жопу».

Но кончается хэппи-эндом. Монах подбирает горе-пловца, игнорируя голожопость последнего. Штапич тут же начинает беседовать с ним о смысле жизни. Понятно, что на Достоевского замахнулся, но я почему-то смеялся.

В то же время должен сказать, что в лирическом плане Штапич по сравнению с предыдущим буквопродуктом возрос. В том было много девок и тёлок, читатель в них путался, лиргерой страдал и выносил всем им (а заодно и читателю) мозг, ныл, бухал и нудел. А в «Устойчивом развитии» мы лишний раз убеждаемся в преимуществах моногамности перед полигамностью. Имея жену, Штапич ноет кратно меньше, отчего значительная часть буквопродукта становится читабельной.

Мне кажется, что Штапич-автор видит и знает свои слабые места. Работает, если не над их укреплением, то хотя бы над прикрытием. Например, он понимает, что если в лирических фрагментах будет гнать чисто лирику, то скатится в нытьё и слюни. А как этого избежать? А есть способ! Штапич использует удивительный, но в целом удачный

 

ФИНТ УШАМИ

Во-первых, любовная лирика присутствует в тексте не повсеместно, а так, где-то на четверть. И это исключительно правильно. А во-вторых, она совмещена с таким жанром, как путевые заметки.

По сюжету Штапич зарабатывает деньги пиарщиком («пярщиком») на комбинате по производстве туалетной бумаги в глухом северном посёлке, а любимая остаётся в Москве. И встречаются «голубки» только в путешествиях — в Венецию, на Пиренеи, на Байкал.

И как-то почти органично срастаются лирика с путевыми записками, отчего и буквоместо экономится, и читается не нудно. Это плюс. К тому же, для описания банальных, затёртых до полной пошлости достопримечательностей (типа Венеции) Штапич-таки находит небанальные краски:

«Венеция гостеприимна, и уже через двадцать минут, не добравшись еще на другой конец острова, мы открыли для себя новое развлечение — просекко тут разливалось из кег, ровно как пиво в барах. За евро или два можно взять стаканчик, потом другой, третий, пятый, подставить лицо солнцу — и вот ты уже напоросечился и готов к неясному еще, непонятному Биеннале».

Но на этом путевые впечатления «напоросечившегося» лиргероя не заканчиваются. Есть ещё и про кулинарию примечательное:

«Мы ели «ньокки четыре сыра», это чудеснейшее блюдо, которое русский человек отнесет без стеснения к разряду «жорево», а плохо приготовленное и к разряду «хрючево», вот мы ели жорево, пили как не в себя, и я думал, что хрен мы дотащимся на велосипедах обратно, а Мила вскочила и пошла купаться, хотя я и ворчал про заворот кишок после жорева и про пьянство и купание, которые в сочетании добром не кончаются…»

И вишенкой на «жореве» такой вот дискуссионный пассаж который Штапич озвучивает в пылу ссоры с благоверной:

«— То есть в Венецию со мной можно, а в Кряжево нет? Да тут даже вода пахнет так же, только тут каким-то тысячелетним навозом, а в Кряжеве — свежим».

Что называется, уел. Механизм любви героев, как, впрочем, и в жизни бывает, не совсем ясен. Сам Штапич, допустим, брутален и изнывающ. А вот девушка явно принадлежит к «неправильной» компашке. Дело в том, что её друзья —

 

САМЫЕ БЕСПОЛЕЗНЫЕ НА СВЕТЕ ХИПСТЕРЫ

Вот, как описывает эту компашку автор:

«Ни в ком из них не было задора, огня и ярости, страсти и злости, нормальной тяги к саморазрушению и битве — мифа о себе никто не нес. Никто в детстве не выигрывал соревнования хоть по чему-нибудь; в их компании даже не было хотя бы подобия заводилы, бесшабашного и громкого, неугомонного и сильного; все были одинаково унылы и могли часами тупить в кроны деревьев, поместив жопы в гамаки, телами слившись ритмически с жизнью огурцов».

Или вот:

«Это были типичные бестолковые москвичи, то есть самые опасные люди страны, взрослые только по паспорту, инфантильные внутри…»

Знаете, не могу с этим не согласиться. Уж я-то сколько таких типчиков встречал. И не только в Москве — их и в регионах хватает.

А теперь давайте хором удивимся. Чему? А тому, что перед нами — собственно, боллитра. Но! Но образ хипстера с «выгораниями» и психотравмами вовсе не идеализируется. Напротив, хипстер показан близко к оригиналу, без идеализации.

«Стоило прислушаться к их словарю: «ретрит», «ресурс», «йога», «медитация», «вайб» — этакая погань сразу обнаруживает отсутствие жизнеспособности, оторванность от происходящего вокруг».

Да и вообще, акценты в буквопродукте выставляются такие, что всю Редакцию Елены Шубиной от них коллективно скрючило бы.

«Кряжево ровно такое же, как мой поселок, и таких, мрачных на первый взгляд, поселков, в средней полосе и на Севере, на Урале и в Сибири , полно, и мы все знаем одно и то же, уклад жизни наш един и понять мы друг друга сможем, и эти поселки — истинная Россия, ее крайность, ее уязвимость: по поселкам бьет любая неурядица — половодье, дефолт, лесной пожар, наркомания, все бичи оставляют глубокие следы; большие города переживают неприятности проще, а поселкам приходится доказывать свою стойкость, крепость свою».

Герой не «левиафанит», не осознаёт обречённость, не особо даже бухает, а помогает, представьте, стать посёлку лучше. Удивительно, правда?

Давайте поймём ещё одну удивительную вещь. В буквопродукте есть

 

СВЯЗНАЯ ИСТОРИЯ

Вот такая — из пункта «Начало» в пункт «Конец». В двух словах (ибо места у нас катастрофически мало) давайте изложим. Уставший от безденежья и сочинения кретинских закадров к видеороликам, Штапич решает взяться за ум. Напрягает связи и, как следствие, сначала оказывается пресс-секретарем опального губернатора одного сибирского региона, а затем «пярщиком» на комбинате туалетной бумаги. Население комбинат не жалует, и Штапичу надо сделать так, чтобы люди комбинат — полюбили.

И перед нами оказывается забористый — не коктейль даже, а, скорее, ёрш — смесь двух жанров, производственного и плутовского романов. Штапич, чтобы достичь цели, тараканит с бандитами, бухает с ветеранами пограничниками, очень смешно охотится на выхухоль.

Это всё даже прекрасно. Но смущает, зайцы мои, человека, читавшего классику, вот что. Нарратив несёт Штапича с места в карьер. Работу он себе находит не меньше, чем в Сандунах, но через администрацию президента:

«…и мышан, то бишь высокооплачиваемый носитель папок под мышкой из кабинета на совещание, с круглого стола в торгово-промышленную палату и обратно, трудившийся в администрации самого бессрочного из демократически избранных (этот разговаривал только о сексе и все время норовил показать обнаженных восточных девушек, которые присылали ему фото своих прелестей; ему постоянно напоминали, что показывать обнаженных дев в бане — дело не совсем верное, но, придя в следующий раз, он опять тянулся к телефону). Меня в эту компанию привел торговец бивнем, Семён, знакомый мне уже лет пять как».

И вот становится Штапич секретным пресс-секретарём опального губернатора. Того замалчивают, гнобят, а надо попасть в эфиры. И вот куратор герою говорит:

«— Штапич. Нам надо прощупать Администрацию Самого. Присматривают ли они за нашим делом или нет?

(…)

— А как это… понять?

— А я знаю? Давай, ты же специалист».

Ничего вам, золотые мои, не напоминает? Кого-то, кто и с Пушкиным на дружеской ноге? «Ну, что? — говорю ему. — Брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то все... Большой оригинал».

Узнали, да? Гоголь, «Ревизор». И вот, казалось бы, Штапич наследует традицию. И да, и нет. Нет — потому что рассказчиком о Хлестакове был всё же Гоголь. Здесь же рассказчик — Хлестаков, который и АП на уши поднимает, и власть в районе меняет, и на бандюков с открытым забралом идёт.

Есть и ещё один прямо-таки провиденциальный момент. Помните, у Никола Васильевича описание Хлестакова? «…молодой человек 23-24 лет, одетый по моде: чёрный фрак, узенькие белые брючки, шикарный бант украшает его шею, цилиндр и тросточка в руках».

И вот вам для сравнения внешность Штапича из текста:

«…И, значит, зауженные штаны и пиджак, и непременно, обязательно — шляпа, лучше серая. (…) А глупая шляпа на голове, согласно философии Милы, означала снятие вопросов ко мне со стороны мира, то есть любого стороннего наблюдателя».

Это совпадение взялось, конечно, не от эрудиции. Просто совпали архетипы. Так бывает.

В тексте есть разудалое ощущение весёлой брехни, когда рассказчика откровенно несёт в даль неведомую. Это, в общем-то, прекрасно и непорицаемо. Плохо то, что рассказчик до высей и апофеоза не долетает, оглядывается, как тот Орфей, внезапно фатально робеет и сливает блистательную ахинею в пустоту.

Резюмируя, можно сказать, что название-то «Устойчивое развитие» — это не про остохреневшую ESG-повестку. Это про самого Штапича. Развивается, растёт. В принципе, в нормальную сторону.

И «…скорость уже такова, что дернуться вперед и встать в стойку невозможно, ведь жопа отклячена…» (стр. 68)

Логика номинаторов понятна. Им надо показать, отметиться, что не только произведения с повесточкой есть в шорте. Разноголосицу обозначить. Но, конечно, ничего Штапичу не дадут.

Жаль? Нет. Не надо пока. Преждевременно. Можно испортить автора. Превратится в сорняк, так и не выросши.

#новые_критики #мршавко_штапич #устойчивое_развитие #городец #буквопродукт #боллитра #большая_книга