На воздух

Кудрявая Тасечка, семнадцатилетняя дочь барона Бузаева, первой отодвинула чашку и, картинно поднеся ладонь ко лбу, громко сказала:

— Ах, пойдёмте на воздух, здесь душно!

— На воздух, на воздух! — зашелестели следом за ней маменька и старшие сёстры.

Зазвенели о блюдца чайные ложки, тихонько заскрипели отодвигаемые стулья: мужчины немедленно встали из-за стола, разобрали дам. Возле Тасечки объявились сразу два кавалера; немного подумав, она важно подала руку Иннокентию, племяннику соседа и давнего друга родителей графа Подольского. А кузен Ванечка и так никуда не денется.

Сентябрьский парк уже затягивали по утрам зябкие серебристые туманы, но ранние вечера ещё дышали теплом, на пруду плавали утки, листва дубов и ясеней сияла на пике разноцветья, не тронутого резкими холодами. Если бы Тасечка знала, что это её последняя безмятежная осень, она бы запомнила каждый листик, каждый разбег кругов от хлебной крошки, брошенной в воду. А так в памяти остались лишь пестрота красок, довольное кряканье уток да большое кучевое облако, политое золотом разгорающегося заката. «Смотрите, Таисия, как будто купол собора, а сам-то собор невидим», — шепнул ей на ушко Иннокентий.

Через полтора месяца Тасечка стояла на чайной террасе второго этажа, судорожно прижимая ладонь ко рту, парализованная треском выстрелов, грохотом сорванных с петель дверей, грубыми выкриками. И только когда из спины кузена Ванечки брызнула алая россыпь, и он, нелепо сломавшись, рухнул на ступени парадного крыльца, девушка закричала сама и бросилась в комнаты, инстинктивно ища убежища в знакомом до последней вышитой салфетки будуаре. Но скоро в дверь ворвался большой растрёпанный мужик, схватил Тасечку, бросил на кровать. Завизжав, она попыталась ткнуть его кулачком; тогда на шею легли огромные руки, сдавили, не пропуская ни глотка воздуха. Тасечка билась, хрипела, а потом вдруг устала, закрыла глаза и начала падать в тёмную, бархатно-беззвучную, сулившую избавление пропасть.

— Что делаешь, сволочь! — голос был молодой, злой и звонкий, следом раздался странный влажный хруст, душившие руки разжались. Ласковая пропасть исчезла, вернулись боль и желание дышать, дышать, дышать. Тасечка смутно ощущала, как её заворачивают во что-то, на ощупь похожее на любимое шёлковое покрывало, поднимают и куда-то несут.

Крики, грохот, треск плыли мимо, не достигая рассудка. Вскоре потянуло теплом, запахом горящего дерева, почти как из камина в большой гостиной. Приподняв веки, Тасечка увидела костёр, людей возле него, сбитые в кучу повозки. Её осторожно опустили на доски настила, и над головой раздался тот же злой и звонкий голос:

— Кто тронет, убью!

— Серёга, да мы чё... — невнятно откликнулись другие голоса. Их перекрыл густой бас, уверенно пообещавший:

— Не боись, командир, я присмотрю. Эй, дочка, ты живая там?

Тасечка хотела сказать, что нет, но попытка отозвалась такой болью в измятом горле, что давешняя пропасть всё же распахнулась бархатной мягкой тьмой.

...С её Серёжей они прожили сорок с лишним лет, родили пятерых детей, выпестовали, отпустили в большую жизнь. Любила ли мужа Таисия, она и сама не знала, но грелась возле его любви, как возле камина с уютно потрескивающими поленьями. Бывший рабочий сталелитейного, не последний человек в ВРК, красный командир и пламенный большевик, с нею Сергей был бесконечно нежен. Звал лапочкой, обожал детей. Из-за неё остался на должности второго секретаря райкома, не пошёл выше, хотя звали и даже тащили: боялся, что не будет хватать времени на семью. А Таисия боялась, не зря ли, вдруг сочтут неблагонадёжным, а если доищутся, что жена с дворянскими корнями... Обошлось, затыкать кадровые дыры на местах тоже было кому-то надо, а работать Сергей умел, и наверху это ценили.

Любила ли, не любила, но плакала навзрыд, когда через месяц после начала войны, в цветущем июле, муж уходил добровольцем на фронт, наплевав на все брони, положенные ценным партийным работникам. И провожала так, что через девять месяцев на свет появился сынок Севочка, радость и отрада матери. В зимы блокады Таисия чудом уберегла младенца и двух дочерей-подростков, всё вынесла из дома, что можно было обменять на продукты. Во время воздушных налётов сидела в бомбоубежище, обнимала детей, запредельным усилием давила панику, вызванную спёртым подвальным воздухом: вдруг перехватывало горло, и рядом мерещилась тёмная пропасть. Таисия украдкой гладила шею, отгоняла прошлое и думала, как же так вышло, кто и почему допустил, что тот, верхний воздух, огромный, просторный и светлый, стал смертельным, а здесь, под землёй, поселилась надежда на жизнь?

Сергей вернулся в начале осени, когда давно отпраздновали Победу, и холодные туманы уже расползались по утрам от свинцовой реки. Не раненый, не покалеченный — тем же чудом, что выжила в застывшем городе Таисия с детьми, и его миновали пули, мины и снаряды. Прижал к себе разом заревевших девчонок, подхватил на колено трёхлетнего Севочку. Но смотрел только на жену, беззвучно проговаривал: «Лапочка...»

...А умер Сергей Евсеевич легко и быстро, прямо на рабочем совещании горсовета: на пенсию в положенные шестьдесят он так и не вышел, отмахнулся, как от досадной помехи. Закончил доклад, аккуратно сложил бумаги в папку, шагнул с трибуны — и прижал папку к сердцу, беззвучно хватая ртом воздух. Осел на ступени, вытянулся, перестал дышать. На похороны съехались дети и внуки; Таисия Васильевна сидела за столом рядом со старшей снохой, напротив Севы, который старательно подкладывал салаты на тарелку хорошенькой кудрявой девушки. После института сын уехал по распределению за Урал, и вот прилетел не один. «Ирина, невеста, — солидно сказал он матери, — будущей весной поженимся».

Таисия Васильевна пережила мужа ненадолго. Она чувствовала поселившийся в доме цепкий холодок, словно в камине остыли угли последнего смолистого полешка, постоянно зябла и куталась в плед. Не тосковала, не торопила судьбу, просто однажды заснула в любимом кресле под топоток и смех правнуков, привозимых для её радости, а не по нужде, и не проснулась.

Она ничуть бы не удивилась, встреть её хорошо знакомая ласковая пропасть. Но на Таисию Васильевну вдруг ринулся огромный воздух, пронизанный светом, наконец-то безопасный, бесконечный и всеобъемлющий.

***

— Мам, я тебе цветы принёс, — Сева положил букет на земляной холмик, не придавленный модной каменной плитой. Могилу Таисии Васильевны обустроили точно так же, как она сама обустраивала могилу мужа. — Траву выполол, скамейку поставил. А ещё я женился, как и обещал, Иришка родить должна к Новому году. Нам так жаль, что вас с отцом на свадьбе не было.

Он поправил откатившийся стебель, постоял минуту, закрыл за собой калитку двойной оградки.

«Жену чаще на воздух выводи, пусть гуляет, ей теперь это особенно полезно».

Голос матери прозвучал так отчётливо, что Сева резко обернулся:

— Мам?!

Вокруг никого не было. Только плыл над скошенной травой горячий полуденный воздух, дрожал зыбким маревом, и сквозь него казалось, что женщина на традиционно строгой фотографии в овальной рамке светло и заботливо улыбается.