Дуализм 1.0

1

У меня был кот. Его звали Уголь. Из-за абсолютно черных подушечек лап. Метис дворово-ангорской породы. Серый в черную полоску. Мощный, пушистый, матеро-стильный, презрительно-высокомерный. Любящий и нежный кот.

Уголь ел только вареную путассу. Господи, какая же вонь стояла на кухне, когда я готовил ему эту мерзость. Он все время терпеливо ждал у миски, не двигаясь с места и не спускал с меня огромных глаз. Путассу владела его сердцем, как некоторые рыбки умели владеть моим. Разница в том, что рыба Угля его в итоге насыщала, а мои меня напротив —истощали. Делали тонким, призрачным, исчезающим.

Летом, в жару, Уголь запрыгивал в ванну и скреб когтями около слива. Я открывал кран, набирал в ладонь немного холодной воды, смачивал спину и шею кота. Проделывал это с десяток раз, пока довольный, освежившийся Уголь не мяукал, давая понять — пока достаточно.

Вечером, перед сном, кот запрыгивал на диван и укладывал свою тяжелую голову на край подушки. Мы засыпали вместе: я, Уголь, его сопение и мое спокойствие.

Уж не знаю как, но звонок будильника он предчувствовал заранее. За минуту до на мои губы или подбородок ложилась широкая мягкая лапа. Уголь не убирал ее, пока я не открою глаза.

Я вдыхал запах его шерсти, его сонное тепло говорило мне, что я снова жив. И буду жив еще какое-то время.

Мы оба потягивались. Уголь вставал, забирался на спинку дивана, а с нее перепрыгивал на подоконник. Кот наблюдал за птицами и невнятно то ли кряхтел, то ли кашлял. Эти его звуки были полны разочарования. Птицы далеко и их не поймать. Как я его понимал.

Матовый утренний свет серебрил пушистую спину Угля, обливая густую шерсть мелкой солнечной росой. За пятьсот секунд фотоны пролетели астрономическую единицу, чтобы упасть на моего кота.

Вертелась Земля, вертелось Солнце, вертелся Млечный Путь, вся Вселенная вертелась. А Уголь сидел на подоконнике, лизал яйца и всю Вселенную вертел на хвосте.

 

2

Я умел видеть красоту во всем. Только в себе ее не находил. Видимо, такова плата. Особенность встроенного детектора. По части красоты я стерилен. Как анероидная коробка. Зато на присутствие чуда реагирую четко и чутко.

Но бывают случаи, когда сложно отличить прекрасное от кошмарного.

Я редко ебал проституток. Иногда что-то накатывало. Хотелось простоты и честности, которых всегда не хватает. Приехали, заплатил, трахнул, уехали. Никто не в обиде. Ничьи чувства не пострадали. Проще, чем сварить гречку.

В тот раз в сауне нас было трое, и мы сняли три шеи. Нам привели девок средней паршивости, но после выпитого планка притязательности упала до минимума. Мне досталась невысокая крашенная блондинка с массивным подбородком и деревенским говором. Ее губы были густо намазаны помадой отвратительного кораллового цвета.

Без долгих расшаркиваний мы разбрелись по комнатам. Пока я натягивал презерватив, блондинка разделась.

— Вставай раком.

Она встала.

Я несколько раз плюнул на ладонь и смочил ее сухую пизду. Вошел медленно, аккуратно, но потом уже ее не жалел. Я долбил и долбил, качал, как заведенный. Мял ее сиськи, до синяков сжимал мягкую жопу. С бровей стал капать пот. Наконец, я почувствовал, что шлюха потекла. Она тихонькоподвывала. Двумя руками я схватил ее за плечи, почти полностью вынимал хуй, чтобы в следующую секунду вогнать его с размаху. Я вколачивал в нее свою ненависть, выпуская на волю что-то очень темное. Продержи я это в себе подольше, и неизбежна интоксикация. Стоит ли говорить, что ненавидел я в основном себя самого?

Я кончил, девка упала на тахту, перевернулась на спину и лягнула меня ногой.

— Дурак, — сказала она отдышавшись. — Не обязательно быть таким козлом.

Мне не было стыдно. Было хорошо. Будто мне только что прооперировали опухоль, и есть еще шанс пожить. До следующего рецидива.

Мы сходили в душ. Сели за стол. Остальные уже были тут. Пили пиво и играли в карты. У нас еще оставалось время, а играть в дурака с только что выебанными проститутками —отдельное удовольствие.

Но сегодня мне не хотелось. Я закурил, подключил телефон к стереосистеме. Негромко заиграла музыка.

Вдруг, моя шлюха стала подпевать:

Ashes to ashes, dust to dust,

The life clock strikes and you obey,

Like a candle Light that fades.

Ashes to ashes, dust to dust,

When the life clock strikes you obey,

Time isn’t here to stay.

 

Я взглянул вопросительно.

— Люблю эту группу, — объяснила. — Меня Аленой звать.

— Вот только давай без этой ебанины. — Я действительно не любил эту ебанину.

Алена хмыкнула, вытащила из моей пачки сигарету и полезла в сумочку. Она вынула зажигалку и какую-то книжку. Чиркнула пижонским колесиком. Запахло бензином. Я смотрел на фитиль. Щелк, и зажигалка закрылась. Как устрица.

Алена раскрыла книжку.

«Блядь», — подумал я.

А потом и сказал:

— Блядь, это что еще за нахуй?

Книжка, похожая на школьный девичий дневник, была вся обклеена фотографиями лошадей. Лошади разных мастей, пород, размеров. Скаковые, тяжеловозы, иноходцы. Я заметил на страницах пару зебр и пони.

— Я из Обшаровки. У предков своя конюшня. Очень лошадок люблю. Вот, зырь! Это мой. Одуванчиком звать.

Она перевернула страницу и ткнула мне под нос фото гнедого жеребца с грустным, безучастным взглядом инвалида. Грива смахивала на прическу деревенского дурачка.

— Блядь, — повторил я. — Вот же блядь.

Мне стало дурно и больно. Словно огромная крыса вцепилась в кадык и вот-вот вырвет его вместе с трахеей, пищеводом и еще чем-нибудь нужным.

Я встал, покачиваясь, прошел в раздевалку, на ходу бросив приятелям что-то извинительное. Оделся и вышел на улицу. Попробовал закурить. Меня тут же стошнило. От блевотинышел пар. Я набрал в руки колкого снега и до боли стал тереть им лицо.

По дороге домой зашел в «К&Б», купил большую водки и дюжину банок пива.

Если есть ад, то в нем я ебу шлюху, которая потом показывает мне разрисованный фломастерами дневник, лошадиный алтарь и монумент Одуванчику.

А если кто-то спросит меня где находится рай, я знаю ответ. Рай там, где нет меня.

 

3

В третьем классе, не помню на каком уроке, нам нужно было рассказать о своей семье.

Пришла моя очередь. Я встал и начал:

— Мы живем вчетвером. Я, мама, папа и бабуля.

Это все, что я успел произнести. Непонятный и обидный смех класса шибанул горькой волной. Подступили слезы. В меня тыкали пальцами и девочки, и мальчики. Наверное, я до сих пор не видел столько злых и ехидных лиц разом. Даже учительница снисходительно лыбилась. Тупая сука.

Только на перемене до меня дошла причина истеричного издевательства. Слово «бабуля» показалось одноклассникам слишком нежным, мягким. Слишком откровенно-любящим. Слишком искренним, чтобы выставлять его на показ. Открывшись, я стал уязвим, и маленькие уродливые обезьяны кинулись на жертву.

А как иначе я мог называть ту, которую считал ангелом? Даже привычное «бабушка» пасовало перед трепетом и лаской, которые я испытывал к ней.

Она варила мне джем из красной смородины, защищала от пьяного отца, возила на турбазу. Учила быть сильным и добрым. Пусть я таким и не стал, но в том нет ее вины.

Бабуля умерла спустя пять лет. После долгой болезни. Последние пару месяцев она уже не вставала с постели и редко бывала в сознании. Все больницы давно от нееотказались.

Утром седьмого ноября девяносто шестого года я вешал во дворе белье. Осень была теплой, сухой и солнечной. Тазик почти опустел, когда я услышал мамин крик.

Я бросился домой. Не разуваясь, забежал в комнату и застыл. Бабулино лицо потемнело. Глаза были закрыты, а тело выгнулось дугой. Я услышал хрип, который, казалось, выходил из солнечного сплетения. Потом еще один и еще. А потом ее тело расслабилось, она еле слышно выдохнула и затихла. Мама зарыдала сильнее. А я не знал, что делать. Так мне открылась беспомощность. Скверная штука.

Минут через десять пришел отец. Опять датый. Посмотрел на нас. Сходил в ванную, принес маленькое прямоугольное зеркало и поднес его к бабулиному лицу. Зеркало не запотело.