Я — гранат

Я сижу на траве, уже не боясь испачкать светлые джинсы. Раньше меня это беспокоило... Первые дней десять, когда ещё пытался выйти из сада. Мне казалось важным выглядеть прилично. Прилично — это в рамках установленных приличий. Установленных кем? Обществом — другими людьми, которых больше одного...

С тех первых дней минул ещё десяток, и ещё. Чувство времени утратилось, я блуждаю тут очень давно, и всё чаще задаюсь вопросом: а есть ли оно — общество? Есть ли в реальности хоть что-то, кроме терпкого запаха рубиновых плодов, пожухлой травы и моих запылённых кроссовок. Ну и меня. Есть ли я? Что мне есть, кроме кисло-сладких костлявых зёрен?

Наблюдаю, как солнце утопает в кронах низкорослых деревьев — огромный рубиновый диск, утыканный рубиновыми же плодами. В каждом плоде плёночные перегородки, в них оттиснуты рубиновые зёрна. Я даже плевал некоторое время рубиновой слюной, пока обезвоживание не намекнуло, что это слишком большая роскошь. Интересно, если мне удастся заплакать, то какого цвета будут мои слёзы?

Откидываюсь на спину, смотрю на темнеющее небо. Спине холодно и неудобно. За всё время скитаний я не нашёл даже сторожки, где можно было бы переночевать. Всё, что меня окружает — ровные ряды гранатовых деревьев. Нет муравьёв, нет мух, ос, комаров. Я бы порадовался даже змее, с условием, что мог бы её поймать и съесть. Наверное, даже сырой. У змей наверняка красная кровь, она бы смешалась с гранатовым соком у меня во рту, и никто бы ничего не заметил. Хотя, кому замечать? Я один. Никому нет до меня дело на этой чёртовой планете, покрытой бесконечными гранатовыми плодами.

Сквозь ветки затрещал, продираясь к земле, очередной переспелый гранат. Мне удалось увернуться, чтобы не заработать новую шишку — опыт дело наживное. Был какой-то мужик, который что-то придумал, когда ему на голову упал гранат. Или не гранат, а что-то другое? Глупости, ничего другого не бывает. Так вот, мужик придумал, а я нет. Может, потому что не думаю ни о чём, кроме гранатов? Где-то я слышал такую фразу, что мысль материальна. Возможно, меня окружает то, о чём я думаю. А ещё память услужливо подсовывала другое утверждение — «Ты то, что ты ешь». Пора признать: я — гранат. Мои губы потрескались от кислого сока, язык покрыт волдырями, а в горле першит. Но тут больше нечего есть. Я пытался жевать траву, я вытравливал гранатовый вкус, растирая язык кожурой. Даже кору грыз — бесполезно. Привкус терпкого гранатового сока преследует меня. Он впитался в траву, в кожуру и в кору. Даже в солнце, которое наконец сбежало за горизонт. Я бы тоже сбежал, но горизонт каждый раз отдаляется, в каком бы направлении я ни шёл, ни брёл, ни полз...

Удивительно, что за все эти дни на небе не появилось ни облачка, не говоря уж о том, чтобы пошёл дождь. «Дождь», — задумываюсь я. И вспоминаю...

Стеклоочистители работают на пределе, но воды так много, что это не помогает — через потёки на лобовом стекле я могу рассмотреть дорогу в свете фар лишь на ближайшие пять метров. Мы не едем, а крадёмся.

— Маркус, я прошу тебя, давай остановимся, — Лилька давно объявила, что желает спать, перебралась на заднее сиденье, но постоянно вскакивает с него и дёргает мой подголовник.
— Детка, ты меня отвлекаешь, — пальцы на руле побелели — напрягая зрение, я напрягаюсь сам и не могу расслабиться. Кажется, достаточно выдохнуть с облегчением, как машина тут же вильнёт с дороги или колесо угодит в яму. Хотя дорога приличная и ям тут наверняка нет. А вдруг олень? Паранойя затапливает меня, как струи дождя лобовое стекло, мои собственные стеклоочистители не справляются.
— Ну пра-а-асти... — голосом капризной девочки тянет Лилька и тут же дёргает подголовник снова.

Я скрежещу зубами. Лиля умеет быть абсолютно несносной. Я способен быть терпеливым и сосредоточенным, но не одновременно же!

— Лиля, мы проехали гостиницу полчаса назад. Дождь тогда только собирался, в остановке не было нужды, — ловлю себя на мысли, что выговариваю это механическим голосом, и пытаюсь смягчиться: — Детка, я бы тоже где-нибудь остановился, но мы едем так медленно, что шансы встретить в ближайший час даже захудалое кафе крайне малы. Потерпи. Попробуй поспать.

Лилька обиженно сопит — достаточно громко, чтобы быть уверенной, что я услышу её за ритмичным шумом стеклоочистителей, мотора и ливня. Закутывается в плед и на некоторое время замолкает.

У неё есть причины на меня сердиться. Компания предлагала выкупить двухместное СВ в скором поезде Ижевск-Москва, вот только вместе с Лилей на конференцию «Жизнеобеспечение при критических состояниях» отправляли анестезиолога Павленко. Неженатого, между прочим. Я этого хлыща заприметил ещё на новогоднем корпоративе. Представил, что детка проведёт с ним тет-а-тет более шестнадцати часов — и воспротивился. Мне было плевать, насколько он на хорошем счету и как будет добираться своим ходом, просто поставил Лильке ультиматум — или я везу её сам, или никаких международных конференций.

— Марк...

Я вздрогнул, вновь сосредотачиваясь на дороге.

— М?
— Я вот подумала... Представь, если поезд, на котором я не поехала, сойдёт с путей.

Я не знаю, что ответить. Мои мысли занимает пелена дождя, за которой ничего не видно.

— Маркус!
— Да, детка, я думаю. Конечно, будет жалко людей, только...
— Только ты бы всё равно обрадовался, да?

Вот ещё одна неизменная причина раздражительности: казалось бы, выбрал себе девушку-реаниматолога, а не психолога, но почему у меня каждый раз ощущение, что она делает мне трепанацию черепа своими наманикюренными ноготками и перебирает пинцетом мысли, изучает, присматривается...

— Тебе не нужен мой ответ, а я не хочу оправдываться.
— Да, ты бы обрадовался — тому, что оказался прав, — в её голосе нет ни тени упрёка, и это почему-то бесит ещё больше.

Заблуждаются те, кто считает брюнеток стервозами. Вот же — белокурый ангелочек. Со стальными яйцами.
Я вслушиваюсь и всматриваюсь в дождь. Когда-то же этот поток должен прекратиться.

Я вслушиваюсь в темноту. Она полая. Огромная сфера, в которой падают и трескаются гранаты. Их становится всё больше. Сок из трещин напитывает землю, делает её кисло-сладкой. Других звуков нет. Ни журчания воды, ни шелеста листвы — только глухой стук и треск. Треск и стук.

Хочется пить. Хочется услышать раскаты грома и первые удары капель по листьям. Это желание иррационально, я вымокну и наверняка замёрзну. Зато смою с пальцев въевшийся терпкий сок, выполощу гранатовый вкус из гортани и лёгких, выкашляю, выхаркаю его... Как же хочется пить...

Не глядя, я нашариваю у щеки плод, который чуть не прилетел мне в голову. Подношу к глазам. Нет, этот есть нельзя. Чаще всего мне попадаются именно такие гранаты — с шестью камерами под ядра. Они самые терпкие, нужно искать непарные — по семь плёночных гнёзд. Семидольные крупнее и водянистее, концентрат рубиновой отравы в них слабее. «Ты зоркий мальчик, — говорю сам себе. — Тьма не помеха. Встань и сорви самый крупный гранат, и тогда сможешь утолить жажду».

Поднимаюсь, разминаю затёкшие ноги, отряхиваю безнадёжно испорченные джинсы... И вижу вдали огонёк. Он бликует, то разгорается ярче, то тускнеет так, что вот-вот — и исчезнет вовсе. Я бегу, неуклюже поскальзываясь на гранатах. Чёртовы плоды трещат и хрипят под моими кроссовками, их слишком много, чтобы я мог выбирать в темноте, куда поставить ногу. Очередной коварный гранат попадает на ребро подошвы, я подворачиваю на нём ступню, взмахиваю руками, пытаясь удержаться, уцепиться хоть за что-нибудь, но ловлю лишь воздух и падаю на спину, сильно ударяясь затылком о заполонившие всё плоды. Тьма становится безусловной.

Лилька так и не смогла заснуть. Перебралась на переднее сиденье, заодно задев моё плечо острой коленкой. Может, действительно съехать на обочину и дождаться, когда рассветёт? Болтовня детки меня успокаивает. До определённого момента.

— Маркус, а ты посетишь со мной конференцию? Я могу провести с собой одного гостя.
— Лиль, ну чего мне там делать? Вы будете снова обсуждать ИВЛ, коагулянты... Мне дома эти разговоры осточертели.
— Антикоагулянты, вообще-то, — Лилька надувает губы, я хоть и не вижу этого, но явно представляю — она всегда так делает. Впрочем, тут же продолжает: — Знаешь, там у немцев какая-то совершенно потрясающая мобильная установка для реанимации. С её помощью можно поддерживать больного в коме даже дома. Ты должен пойти со мной!
— Нет, детка, не должен, — раздражение вытесняет сонливость, я даже переключаю скорость. — И кстати, ты забываешь, в какой стране мы живём. Кто позволит содержать человека в коме за пределами реанимационного отделения? У нас эвтаназия запрещена. А вдруг перебои электричества? Да и сколько будет стоить такое оборудование?
— Много... — голос Лильки тускнеет. — Но теоретически, можно найти спонсоров.
— Дурь какая-то. Зачем тебе это?
— Ой, какой ты бываешь нудный! Ни-за-чем! Просто размышляю.
— Детка, поразмышляй, пожалуйста, куда мы поедем в отпуск в октябре. Ты же написала заявление, чтобы даты совпали с моими?
— Да, само собой, ещё в марте. Хочу в Азербайджан, там как раз поспеют гранаты... — и тут же, без перехода: — Как же писать хочется!
— Хм. Ну тут есть варианты, — я беззлобно подтруниваю над белокурым ангелочком. — Или ждать кафе, или мокнуть под дождём. Если напрудишь в штаны, будет менее мокро.

Лилька шутливо толкается, но сказать излюбленное «Ну ты и дурашка!» не успевает — меня слепит свет встречных фар, я пытаюсь сориентироваться после толчка, паникую, жму на тормоза, машину ведёт...

Я открываю глаза, но ничего не вижу. И не чувствую холода. Что-то изменилось. Единственное неизменное — чёртов запах. Ощупываю пространство вокруг себя. Судя по всему, я лежу на топчане. Жёстко, но лучше, чем на земле, усыпанной плодами. Кто-то подобрал меня после падения и перенёс сюда. Куда — сюда? Вокруг тьма — хоть глаз выколи. Голова трещит, как перезрелый гранат. Я ощупываю затылок и кожу стягивает озноб — под волосами лучами расходятся утолщения, словно шрамы. Не понимая, зачем, считаю. Их семь. Почему-то это успокаивает — непарные. По-прежнему хочется пить. Я шарю в темноте и нащупываю несколько гранатов. Рот сводит от вязкой терпкости, но пить хочется сильнее. Чтобы заглушить и голод, я дроблю зубами зёрна, размалываю их в кашицу, проталкиваю распухшим языком, глотаю в попытке насытиться. Эта гранатовая диета мне порядком осточертела.

Не знаю, кому адресован этот протест, но я в бешенстве хриплю:

— Да вы шизанулись! Дайте воды!

Сфера вокруг меня полнится тишиной. Нет ответа. Может, я всё же добрался до того отблеска, что увидел между деревьями? Но как? В беспамятстве?
Нужно выйти и оглядеться.
Спускаю с топчана одну ногу, потом вторую. Босыми ступнями ощущаю шероховатость досок. Кроссовки куда-то подевались, но и чёрт с ними. Какой прок от удобной обуви, когда идти некуда?

На ощупь нахожу выход, толкаю тяжёлую дверь, но она не поддаётся. Наваливаюсь всем телом, бьюсь так, что шрамы на голове начинают пульсировать, будто вот-вот треснут. Отступаюсь, пытаюсь дышать ртом, чтобы успокоиться. Шарю по двери руками, поворачиваю круглую ручку и пробую потянуть на себя. Вот же дурень! Дверь легко распахивается вовнутрь, через проём я вижу огромную луну. Она была бы полностью гладкой, как дно отполированной кастрюли, если бы не висела достаточно низко, чтобы гранатовые плоды испещрили её поверхность бурыми кратерами. Я знаю, что кратеры рубиновые, но в свете луны всё выглядит мрачнее, чем днём.

От деревьев отделяется силуэт. Я вздрагиваю, делаю шаг назад...

— Маркус!
— Детка? Ты? — мысли путаются, шрамы на голове жутко чешутся.
— Где твои кроссовки, Маркус? — это действительно Лилька. Идёт ко мне, не обращая внимания на бурые взрывы под ногами.
— Лиль, я что-то растерялся...
— Зря. Ты должен собраться. Обязан вспомнить. Думай! — она шагает всё быстрее, и эта целеустремлённость почему-то меня пугает.

Хочется захлопнуть дверь и вернуться на жёсткий топчан. Странное желание, ведь если она нашла дорогу ко мне, то мы вместе сможем вернуться обратно.

— Очень болит голова, — жаловаться детке непривычно, но сейчас это кажется естественным. Она — моя связь с остальным миром. Она тут, а значит, всё будет хорошо.
— Вспоминай! — Лилька словно споткнулась о невидимую преграду и слепо шарит перед собой.

Я вижу её ладони в паре метров от себя. Достаточно сделать несколько шагов вперёд, взять её за руку — и кошмар закончится.

— Что ты помнишь? — хаотичное движение её рук не прекращается.
— Дождь. Я помню дождь, Лиль. Как твоя конференция?
— Конференция? — на несколько секунд она застывает. — Чёрт с ней, с конференцией. Помнишь, что я рассказывала про систему оценки Глазго?

Наступает тишина, только луна пялится на нас, израненная гранатовыми червоточинами. Наконец я вспоминаю:

— Количество баллов для оценки сознания, да? Для твоей работы...
— Нет, Марк, это не моя работа, — детка вдруг сердится, топает ногами, кричит на меня: — Это не моя работа! Твоя! Твоя единственная работа сейчас... — крик переходит в шёпот.

А я не помню ничего о своей работе. Кто я?

— Кто я? — повторяю я вслух. — Я то, что я ем. Я — гранат, Лиль.

Это приводит её в неистовство, она бьётся о преграду, как выброшенная на берег рыба. Ну надо же, я ещё помню, как бьётся рыба, и что такое берег. В момент этого осознания преграда вспучивается от очередного удара, идёт трещинами, в меня летят осколки. Я зажмуриваюсь крепко-крепко...

Когда я открываю глаза, то вижу над собой перезрелые, лопнувшие гранаты. Они не успели упасть, и так и висят на ветвях с раскуроченной кожицей, через которую видны зёрна. На моих ногах кроссовки, подвёрнутая ступня ноет. Ощупываю голову — шрамы никуда не делись. Пытаюсь сообразить, были ли сторожка и Лилька наяву. Но что такое явь, когда вокруг — бесконечный гранатовый сад?

Мне нужно было что-то вспомнить. Дождь. Нет, дождь тут не идёт. Стеклоочистители — ерунда. Конференция, которой не было. Система Глазго. Три балла — глубокая кома, третья степень. Нечётная. Четвёртая степень хуже — это отключение от жизнеобеспечения при смерти мозга. Чётные перегородки у плодов, которые нельзя есть. Но как понять, какие можно, если все они теперь вывернуты наружу?

Я слышу треск в своей голове... Нет, от своей головы — трещат черепные кости, они расходятся по линиям шрамов, как соцветие граната. Зуд прекращается. Ощупываю пальцами и понимаю, что в нечётные плёночные перегородки втиснуты зёрна. Отковыриваю несколько и отправляю в рот. Жую. Это приносит странное облегчение, и я снова и снова тянусь к раскрывшейся голове за новой порцией терпкого вкуса. Ты то, что ты ешь.

Ты то...

Я кто?