Дачники
«Мистер Буковски, что такое любовь? — Что? Это что-то вроде тумана утром. Когда вы просыпаетесь задолго до рассвета. Он исчезает быстро. Так и чувства сгорают. — Правда? — Я убежден. — И чувства сгорают? — Да, очень быстро. Любовь — это просто туман, который рассеивается с первым же лучом реальности.»
Подъеду тихо, на обочине метров за пятьдесят заглушу мотор. Посижу, привыкая к новому ощущению свободы. Оказывается, это не так трудно, надо всего лишь разорвать цепи вчерашнего, перевернуть страницу и прыгнуть выше головы. Нет ничего проще. Кто-то, может, предпочтет метлу, но зачем, если есть авто? Нужно правильно расположить стороны света и стать так, чтобы за спиной осталось все второстепенное, а впереди то, что снится каждый день.
И тогда все получится.
Раннее утро, кое-где в соснах еще клубится туман. Робкие лучи только-только прощупывают серость. Оставлю в машине вещи, сумочку, туфли. И, как мечтала, босиком по обочине, по хвойной подушке, камешкам. Обойду ряд припаркованных знакомых машин — конечно же, все еще дрыхнут — приоткрою дверь, тихонько просочусь в полутемный маленький парк. И по прохладной плитке, мимо вековых сосен, кустов можжевельника, крошечной черничной поляны, кустов вьющихся роз, бревенчатой беседки со следами вчерашнего хаоса, мангала с остатками углей, мимо дома — через приоткрытые окна слышен храп, — и туда, где спуск, к воде.
Где-то вверху уже проснулся дятел, слабый ветерок слегка шумит в кронах, разбуженные солнцем птицы гоняют эхо по лесу.
Я знаю, куда идти, сколько здесь ступенек. На оживших петуниях по краям лестницы еще не высохла краска, на хвойных кронах следы моих пальцев — я выстукивала их несколько дней. В нарисованном доме — живые цветы и люди. Так бывает, если сильно захотеть. Нет ничего странного, и дело не во сне или магии — я не люблю забивать голову глупыми мыслями, когда можно просто скинуть туфли и пойти туда, где ты дома, не важно, что это может быть — нарисованная картина или воображаемый мир.
Ты простодушна как ребенок — ты легко пройдешь через стену, если веришь в это. Для детской веры не существует преград.
Прокрадусь, считая ступеньки, хотя знаю, что их ровно тридцать две. И когда последняя плавно перейдет в небольшой причал, откроется зеркальная водная гладь с полупрозрачной дымкой, обрамленная камышами. И тишина. Тишина такая, что ее можно резать ножом, как масло. Кажется даже, что слышно, как окунь под водой объедает червяка с крючка.
В прикованной к воде лодке — рыбак с удочкой, в натянутой на глаза шляпе. Непонятно, спит ли он, или продрог от утренней росы.
Подкрадусь на цыпочках сзади. Тихо сниму шляпу и осыплю лысеющую макушку рыжими локонами.
— Привеет, дачник… — выдохну вместе с поцелуем, — ну, и где твоя рыба? О, целых два. Окуньки? Чур, чистишь ты.
— Привет, беби… — поймаю ответный поцелуй рыбака, — ну наконец-то. Я заждался. Чищу я, а жаришь ты, идёт? Пойдем в дом, надеюсь, там эти пьяницы оставили свободный угол для нас.