Таинственная история бабки Белкиной. Часть 2

Алексей этот оказался обыкновенным человеком лет пятидесяти, одетым в джинсы и заношенный свитер (а Белкина, словно была не бабкой, а восторженной девчонкой, уже успела придумать себе загадочную, чахоточного вида личность в берете и плаще), простодушным, веселым и каким-то очень непростым. Как эти противоречивые качества — простодушный и непростой — сочетались в одном человеке, Белкина не поняла, но остро почувствовала, что показная, наивная улыбка — лишь маска за которой скрывается... кто? Злодей? Нет. Двуличный негодяй? Тоже нет. Но кто же?

Бабка Белкина, словно ей и впрямь было семнадцать, а не семьдесят, слегка смутилась и охрипшим голосом представилась:

— Мария Сергеевна Белкина, очень приятно познакомиться.

— А вы чистый бриллиант, Мария Сергеевна. Вы знаете об этом? — вместо привычного «мне тоже приятно с вами познакомиться» ответил наглец и так заинтересованно посмотрел на Белкину, что у нее слегка задрожали ноги. В его взгляде читался некий непонятный, чуть ли не научный интерес. Так натуралист смотрит на бабочку, которую собирается засунуть в морилку, а потом пришпилить булавкой к кусочку пенопласта.

— Догадывалась, — отважно ответила Белкина и засуетилась, — я вот тут вам чайку принесла и конфеток. Муж сказал, вы сладкое любите?

— Угу, — невежливо и коротко ответил художник, так же внимательно смотря на Белкину. Потом, словно приняв какое-то важное решение, вздохнул и улыбнулся, — мы с вами подружимся, Мария Сергеевна, вот увидите, будет интересно!

В тот самый момент Мария Сергеевна еще не подозревала, что буквально через несколько месяцев она начнет учиться крайне редкому и важному ремеслу — реанимации душ. В тот же самый момент непонятные слова нового соседа ее настолько напугали, что она, пробормотав что-то про срочные дела, поспешила покинуть бывший дом Росявкиных, решив, что с этим странным Алексеем она не будет общаться или, если уж надо будет перекинуться парой слов, это будет именно пара слов, не больше. И даже Олежку попросила лишний раз об этом странном художнике не упоминать и новости о нем ей не оглашать. Не интересен ей Алексей. Вот так!

Возможно, все бы так и случилось, если бы не картина. Нет, кого мы обманываем, когда начинаем говорить эти свои любимые слова: «если бы»! Как будто бы от нас что-то зависит и что-то могло пойти по-другому. Так бывает, конечно, но далеко не всегда.

— Машенька, ты только не ругайся! — когда Олежек так говорил, бабка Белкина знала: речь идет о приличных деньгах, потраченных на теплицу, саженцы, какие-то особенные грабли или на еще какую-нибудь садоводческую прихоть. Она никогда не ругалась, но Олежке почему-то всегда было приятно разыгрывать такую нехитрую сценку: проштрафившийся супруг просит прощения у строгой жены. — Машенька, я картину приобрел!

«Раз Олежка сказал “приобрел”, значит, потратил не меньше трети своей приличной пенсии», — перевела слова мужа в цифры бабка Белкина и вздохнула.

— Какую? Где?

— Ты не ругаешься? Нет? Картину Алексея, помнишь его? В доме подлецов Росявкиных он...

— Помню, как не помнить! Что за картина? Показывай!

— Ох, красивая! Тебе непременно понравится!

Бабка Белкина успела подумать, что талантливо или даже бездарно написанный пейзаж прекрасно украсит большую комнату их дачного домика, но увидела картину и остолбенела. Как оказалось, Алексей пейзажами не баловался. Картина, на первый взгляд, была незамысловата: изображена на ней была каменная стена, в ней деревянная дверь, около двери человек. Он стоит спиной к зрителю, рука его лежит на дверной ручке, и непонятно, то ли он собирается открыть дверь, то ли он ее только что закрыл и сейчас проверяет, надежно ли она заперта.

Не сказать, чтобы изображение выглядело очень реалистично, но были в этой картине непонятные четкость и резкость, словно это не картина, а очки, через которые лучше виден мир. Так почувствовала Белкина, и не смогла себе объяснить эти странные ощущения.

— Ты знаешь, наверное это просто совпадение, но меня перестала мучить бессонница, уже неделю сплю, как младенец, как раз с того самого вечера, когда принес картину в дом, — признался Олежек, — я же ее почему купил! Матвеевна мне подсказала. Говорят, — тут Олежек понизил голос и смутился, — у Алексея все картины целебные. Глупость, наверное. Просто самовнушение. Но сплю я прекрасно! И сил, вроде бы, прибавилось. Ты не будешь ругаться, Машенька?

— Не буду, — машинально ответила Белкина, не отводя глаз от картины. Вдруг ей страстно захотелось узнать, а что же там, за этой дверью? И кто этот человек? Почему он прячет лицо? Да, да, именно прячет! Белкина была в этом абсолютно уверена. — Так этот Алексей не думает отсюда уезжать?

— Нет, что ты! — испугался Олежка. — Знаешь, с тех пор как он приехал, нам здесь как-то спокойнее жить стало и... — Олежка задумался, пытаясь подобрать нужное слово, — чище. И помнишь, нас всех пытались с тарифом на электричество надуть? И мы письма писали, а от нас отмахивались, как от попрошаек? А сейчас вдруг все решилось в нашу пользу! Само по себе, представляешь? Совпадение? Как думаешь?

— Наверняка совпадение! — решительно соврала Белкина и сказала, что картина ей так нравится, что она тоже хочет такую. Не копию этой, конечно, но того же художника, то есть загадочного Алексея.

— Так сходи и выбери! У него этих картин! Ух, сколько! Ты ведь к нему долго в гости не заглядывала? Почему, Машенька? Сходи, сходи обязательно! — Олежек суетился и радовался, что ему не влетело за не одобренную женой покупку.

Что ему сказать? Как себя вести? Белкина чувствовала себя девчонкой-подростком и от нерешительности плелась до дома подлецов Росявкиных (вот же прилипло к дому имечко!) минут двадцать. Но потом вдруг осознала: она, Мария Сергеевна Белкина, обманувшая старость, притворившись бабкой Белкиной, и трепетать перед пятидесятилетним мальчишкой ей уж совсем не к лицу! Белкина расправила плечи, листом лопуха вытерла запылившиеся туфли и решительно направилась навстречу своей судьбе.

Вместо приветствия она с порога спросила:

— Как вас зовут на самом деле и кто вы вообще такой?

Алексей (а он писал очередную картину, холст был исчеркан непонятными линиями, пока не складывающимися в рисунок) не удивился и не обиделся. Казалось, он был рад этим бестактным вопросам и охотно ответил.

— Зовите меня Наставник, можно сказать я — реаниматолог в морге.

Белкина почему-то тоже не была удивлена. Нечто подобное, странное и манящее, она и ожидала. Но как ей реагировать на подобное признание?

— Гм, — только и смогла сказать Белкина и, немного смутившись, пояснила:

— Я картину хочу купить. Покажете?

Она думала, что Алексей засуетится, вытащит холсты и начнет расхваливать свои работы, но он снова удивил Марию Сергеевну и показал пальцем на картину, висящую в темном углу комнаты.

— Вон та как вам?

Белкина послушно протиснулась мимо старенького дивана (наверняка Петрович свой хлам придарил) и всмотрелась в картину. Это было изображение летучего корабля. Нет, не старинного и не с парусами. Корабль был вполне современного вида, вроде круизного лайнера, то есть большой. А вместо парусов в небе его удерживали... Мария Сергеевна почти ткнулась носом в холст, не в силах поверить глазам... сердца. Но не придуманные, красивые сердечки, которые рисуют дети и влюбленные, а подробно выписанные, анатомически правильные человеческие сердца, настолько реалистичные, что, казалось, они сейчас начнут биться, прокачивать сквозь себя прозрачный воздух голубого неба картины и унесут этот пустующий корабль (в том, что на нем не было ни души Мария Сергеевна не сомневалась) в такие дали, о которых обычный человек и понятия не имеет.

— Нравится? — вкрадчиво спросил Наставник.

А на Белкину вдруг снова нахлынуло это странное ощущения четкости и осознанности реальности. Дом Росявкиных она неожиданно увидела настолько отчетливо, ясно, до каждого гвоздика, словно сама его строила, а потом и жила здесь всю свою жизнь. И этот дом вдруг ей показался огромным, светлым, полным воздуха. Это чувство было настолько неожиданным и необъяснимым, оно так ладно и жестко наложилось на вид сердец на полотне, что Белкину вдруг внезапно затошнило.

— Ой, мне... — она зажала себе рот, пытаясь сдержать подступающую рвоту.

— Вот сюда, — этот фокусник Наставник уже держал перед Белкиной старенькое ведро, в которое Марию Сергеевну и вывернуло. Можно было бы приврать для красивости и торжественности и сказать, что тошнило ее черной слизью или старинными червонцами, но это была бы безбожная брехня. На самом деле ничего особенного Белкина из себя не исторгла. Всего лишь полупереваренный легкий послеобеденный перекус.

— Простите.

— Бывает. Слишком жесткие энергии, они вам не подходят.

Белкина мгновенно взбодрилась. Кто он такой, чтобы решать, что ей подходит или нет?

— Беру картину! — решительно сказала она и увидела, как Наставник довольно улыбнулся. Ах, он хитрый лис! Он же Марию Сергеевну насквозь видит! Начал бы ее уговаривать, она бы ни в жисть этот страх не купила! А сейчас... ну, ничего. Он цену высоченную скажет, она разыграет из себя несчастную, неплатежеспособную пенсионерку и от покупки откажется, не теряя «лица».

«Ой ли?» — тихонько спросила Белкину ее интуиция и захихикала.

— Сколько? — спросила Белкина, сдерживая нарастающий в горле смех. В ответе она уже не сомневалась.

— Пятьсот рублей, — ответил этот интриган Наставник и, не стесняясь, расхохотался.

— А моему Олежке почему так дорого картину продали? — не удержалась Белкина, поняв, что с этим пятидесятилетним мальчишкой она уже играет в некую игру, правилам которой учится на ходу.

— Потому что ему страсть как хотелось совершить великодушный поступок и помочь бедному художнику. Вот я ему и дал такую возможность. Ну что, Мария Сергеевна, будем с вами дружить?

— Конечно будем, — искренне ответила Белкина и так и начала свое учение.

— Видите ли, Мария Сергеевна, людские души нуждаются в периодической чистке, — так объяснял суть вещей Наставник уже на следующий день, когда Белкина пришла к нему в гости, вернее, на первый урок.

— Есть души, которые сами это пытаются делать. А есть такие, которые в болото залезли по самую макушку и хрюкают от удовольствия.

— И зачем их оттуда тянуть?

— Только лишь если просят. Тогда тянем, чистим щеточкой, реанимируем. Когда вы научитесь видеть по-настоящему и посмотрите вокруг, вы увидите, сколько вокруг мертвецов шастает. Поэтому я себя и называю реаниматологом в морге, уж больно много вокруг мертвых душ.

— Но все говорят, что тело без души жить не может?

— Не может, верно, поэтому ее и замещают демоны, так их люди называют.

— А на самом деле, кто они?

— Вас, Мария Сергеевна, давно не тошнило? Не все сразу, — строго ответил Наставник и заставил Белкину выпить стакан крепкого чая с конфетой.

***

На этом можно нашу историю и закончить. Наставничество Белкиной до сих пор покрыто тайнами и запретами, а секреты своего мастерства Наставник передавал ей долго и обстоятельно. Если вы думаете, что после того, как Белкина стала самым настоящим специалистом по очистке душ, Наставник уехал, вы ошибетесь. Пятидесятилетний мальчишка любит красивые жесты и подумывал о предсказуемом финале: он внезапно уезжает, оставив в доме Росявкиных одну единственную, загадочную картину. Но на то он и мудрый Наставник, чтобы избегать шаблонов и проторенных дорожек. Он до сих пор живет в доме подлецов Росявкиных (кстати, Мария Сергеевна первым делом поинтересовалась, как такой умный и видящий человек, как Наставник мог попасть в лапы к обманщикам, на что получила жуткий ответ: «Иногда заплатить по неправомерному, несправедливому требованию — значит дать деньги на покупку похоронного венка»), пишет картины и помогает тем, кто вдруг осознает, что душа тоже нуждается в хорошей чистке. А бабка Белкина ему в этом помогает. Весьма успешно, надо сказать. Ведь она — талантливая ученица, сумевшая обмануть саму Старость.

©Оксана Нарейко