4, 5, 6 (окончание)

5

Второй раз за утро мы пытались посмотреть лесбийскую мелодраму «Мое лето любви». Второй раз за утро Эмили Блант играла в теннис со своей экранной возлюбленной. Меня не впечатлял блантовский зад, но не давал покоя оттопыренный Анин. Он недвусмысленно звал к себе. Сманивал мой взгляд, ревновал к фильму, просил шлепнуть и укусить. Анина грудь вторила заду, значительными шариками круглилась под тесной маечкой, озорно топорщила затвердевшие соски, плавно и упруго дышала моим желанием. Второй раз за утро я торопливо раздевал Аню. Долой хлопковую майку, долой мужские боксеры (что за привычка — носить мое белье?), здравствуй священная нагота. Первым делом, я переворачивал Аню на живот и медленно целовал ее татуировки на спине. Проводил кончиком языка вдоль изгибов чернильной каллиграфии, старательно повторял все повороты, все завитки и кренделя искусного узора. Аня приглушенно стонала, уткнувшись в подушку. Исполнив татушечный ритуал, я по-хозяйски осматривал великолепное тело. Выбирал место для своей печати. Осторожным касанием губ я сантиметр за сантиметром вдыхал ей под кожу свою личную подпись. Невидимое перо оставляло вечный след на этой женщине. На этой моей женщине.

Потом мы трахались. Задорно. С огоньком и выдумкой. А потом курили. Наверное, это была любовь. Мне хотелось так думать. Я очень надеялся, что того же хотелось и ей.

А вот в том, что нам обоим хотелось убить пастора Уаета, я не сомневался ни секунды. Ни одной чертовой секунды. Долбанный пастор Уает!

Мы вместе приняли душ, и я стал бриться, ровняя одноразовым станком небольшую, короткую бородку. Аня с интересом наблюдала за каждым движением моей руки. Завороженно глядела на сотни мелких волосков, уносимых струей воды из-под лезвий в слив раковины. Она смотрела и смотрела, будто изучала некий незнакомый ритуал изолированного от цивилизации племени.

— Ты заметил, что у меня разноплановые щи? — Аня строила рожицы отражению в зеркале. — Один полупрофиль у меня восточный, а другой славянский.

Я отложил бритву и уставился на ее лицо. Ему удавалось быть одновременно соблазнительным и обычным. Словно я жил с голливудской актрисой, взявшей длительный отпуск. Одна бровь иронично изогнута, глаза полнятся смыслами, нос на острие интуиции.

Я провел ладонью по своей щеке, собирая густую пену, звонко чмокнул Аню в лоб и мазнул по ее восточной половине.

Она лишь два раза моргнула.

— Эту половину яйца мы покрыли блендамедом, а эту обычной пастой.

Еще один звонкий чмок достался славянскому уголку рта.

Аня снова моргнула.

— Ах ты, зараза такая!

Бурные водно-щипательные игры закончились спустя двадцать минут. Вооружившись тряпками и белизной, мы принялись наводить в съемной квартире чистоту. Нам предстояло избавиться от всех биологических следов своего пребывания.

Пару дней назад пастор Уает чуть не вынул из нас души. Зато теперь необходимость его устранения не вызывала у Ани сомнений. Прежде чем смыться из города, мы навсегда покончим с этим отродьем ехидны.

В половине одиннадцатого я захлопнул входную дверь, спрятал ключи под коврик и вызвал лифт. Аня держала в руке пакет с мусором. Я — сумку с деньгами. У подъезда ждало такси.

Подтаявшая мартовская Москва силилась сохранять презентабельный столичный облик. Если в центре она худо-бедно справлялась, то ближе к МКАД попытки выглядеть ухоженно растворялись в слежавшемся грязном снегу. Свернув с Рязанского проспекта на улицу Юности, такси пронеслось мимо по-зимнему оцепеневшего Кусковского лесопарка. Через пару минут мы были на месте. Я попросил водителя остановиться в ста метрах от убогой одноэтажной коробки.

— Дружище, — сказал я ему, — подожди минут пятнадцать. Поедем на вокзал. Идет?

— Придется доплатить за простой.

— По рукам. Мы скоро.

Здание методистской церкви рыжело потрескавшимся кирпичом. Маленькие окна пялились на округу с немым жалостливым укором. Небольшое крыльцо под пластиковым козырьком, серые металлические перила и непримечательная железная дверь. Если бы не скромная табличка, никто и не догадался бы о том, что это храм божий. Отличное прикрытие. Дураком пастор Уает не был. А вот самоуверенность ему бы стоило обменять на осторожность. Дверь оказалась не запертой. Я достал внушительный Кольт 1911, а Аня изящную Беретту. Скромное убранство церкви намекало на сдержанность и аскетичность прихожан. Ряды простых деревянных скамеек, узкий проход застелен недорогим ковролином, у дальней стены ступенчатое возвышение и огромный деревянный крест. Без Иисуса. Гладкий, того же цвета, что и скамьи.

А на возвышении молился коленопреклоненный Уает. Делал вид что молился, изображая кроткого протестанта. Услышав наши шаги, пастор поднялся и обернулся. Таких удивленных рож я, наверное, никогда не видел. Эта тварь даже не думала спрятаться от нас. Ему и в голову не пришла мысль, что мы осмелимся нанести визит вежливости. В глазах Уаета шевельнулось понимание происходящего. Он попытался что-то сказать, но тут же получил две пули в голову. Кровь аэрозольно брызнула, мозги заляпали крест. Аня подошла к бездыханному чернокнижнику и кинула на пол карту. Околпаченный «Джокер» пританцовывал и саркастично улыбался. Полицейским будет о чем подумать.

Вдруг, откуда-то сбоку раздался хлопок. Краем глаза я успел заметить, как в потайной двери скрылся невысокий силуэт. Мельком, но мне все же удалось разглядеть его лицо. Я готов был поклясться, что видел Бейкера. Того самого, помилованного Аней мальчишку.

Когда мы выходили из церкви, запах пороха все еще висел в неподвижном воздухе. Едкий, но приятный.

Такси мчало на площадь трех вокзалов, а в сумке, туго набитой пачками купюр, пряталась наша свобода и новая жизнь.

 

6

Космический транспорт «Техас» вывалился из прокола Матиевского — Миллера чуть больше недели назад. Почти пятнадцать тысяч пассажиров пронзили пространство, сократив свое путешествие с миллиона лет до восьми унимесяцев. Оседлав энергию струн, проработав научную базу, человечеству наконец удалось выйти за границы скоростей, постулированных Эйнштейном. Бескрайняя галактика стала доступна для освоения и колонизации. Сотни межзвездных кораблей, подобных «Техасу», ринулись в разные сектора Млечного Пути, устремились, глотая парсеки, к землеподобным планетам. Мода на переселение моментально охватила метрополию.

После истории с Уаетом мы с Адель сочли благоразумным убраться с Земли. Путешествие в новый мир открывало грандиозные возможности. Не говоря уже о самом приключении. Чтобы не вызывать подозрений, мы, как и многие небогатые пассажиры, нашли на борту непыльную работенку и выбрали каюту среднего класса. Не хотелось привлекать к себе лишнее внимание, транжиря награбленные талеры. Адель устроилась в медицинский корпус, а я в штурманский. Адель — медсестрой, я — помощником астронавигатора. На службе дежурили сутки, а потом три дня наслаждались друг другом, панорамными видами корабельной обсерватории, богатыми библиотечными фондами бумажных книг, оранжереей земных эндемиков. Разгон, как и торможение после прокола, занимал четыре месяца. Затем, мы выйдем на орбиту нашего нового дома —Атрониуса. Прекрасного мира сотен тысяч архипелагов и океана, от горизонта до горизонта.

Неделя реабилитации после прокола прошла в нескончаемых тестах, оздоровительных процедурах, массажных сеансах, психологических группах поддержки. Последние оказались очень кстати. Прохождение прокола Матиевского — Миллера, даже в специальной компенсационной капсуле, странным образом сказывалось на работе мозга. У нас с Адель, к примеру, тесты выявили кучу разных (в общем-то безобидных) психологических отклонений. Я страдал бессонницей, синдромом рассеянного внимания, легкой формой аутизма. Обнаружилась склонность к социопатическому поведению (но тут, я думаю, тест дал маху — социопатия была всегда). Адель теперь страдала сколецифобией, дисморфофобией и рукожопством (симптомы последнего я замечал и до полета). Врачи утверждали, что проблемы носят временный характер и исчезнут сами, без активного вмешательства специалистов.

Сменившись с дежурства на мостике, я возвращался в каюту, где меня уже ждала Адель. Мы приветствовали друг друга дежурной шуткой. С порога я громко декламировал:

«Привет славянский полупрофиль,

Тебя я видеть очень рад,

А вот восточный я не очень,

Я гад».

Адель неизменно отвечала — «Гад ты!» и запрыгивала на меня, обвивая ногами и руками. Мы завтракали и шли в библиотеку. Я читал Генриха Белля, она — Вампилова, я —Джона Апдайка, она — Селина, я — Джеймса Джойса, она —Марселя Пруста. Вместе с километрами космической пустоты текло время нашей новой жизни. Счастье обещало спеленать нас материнским теплом, чтобы больше уже никогда не покинуть.

Сегодня мы договорились прогуляться в оранжерее. Я сдал пост сменщику и вернулся в каюту, но на приветствие ответила тишина. Адель не было. Что-то пошло не так. На журнальном столике я заметил клочок бумаги — вырванную страницу книги. Размашистым, дерганным почерком поверх печатного текста всего одно предложение — «Если хочешь увидеть свою сучку живой, приходи в третий шлюзовый отсек один. Бейкер»

Щенок все-таки сумел нас выследить. Не теряя ни минуты, я ринулся к лифту. Во время маневра скорости шлюзовые камеры не использовались. Дай бог, по одному охраннику на отсек. Но около входа в нужный мне на рифленом металлическом полу я заметил темное пятно крови. Тела нигде не было видно. Бейкер догадался спрятать.

Третий отсек тускло освещался дежурными лампами. По левую руку мигали предупредительным красным сенсорные пульты шлюзовых камер. Справа громоздились гравилебедки, магнитные катапульты и куча другого инженерного хлама. В центре зала на простом металлическом стуле сидела связанная нейроактивной веревкой Адель. Подле нее, с парапистолетом в хилой руке, стоял потеющий Бейкер. Я ещераз взглянул на Адель. Неужели? Брови у меня поползли вверх. Щенку хватило сообразительности выследить нас, похитить Адель, убить охранника и спрятать труп. Но он все равно оставался малолетним идиотом. В нашем деле такие долго не живут. Особенно без покровителя. А его покровитель уже давно кормит червей.

— Привет, Бейкер. Как ты нас нашел?

— Интересно тебе, да? А ты думал, я дурак? Нет уж.

Мальчишка нервно облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы. Его явно лихорадило. Оно и понятно. Ему едва ли было больше семнадцати лет, а он ввязался в игру с нами, пустившими в расход всю банду.

— Расскажи, будь любезен.

— Вы оба тупые. Она же родилась в год змеи, верно? Заклинать силу духов способны только женщины, рожденные в год змеи. Я это сразу понял, как только пастор рассказал мне о той неудачной попытке покончить с вами. Ваше желание свалить с Земли предугадать тоже не составило труда. И улететь с такими деньгами лучше подальше. Не на Марс или Венеру. В колонии. Подходящий по времени был только «Техас». А дальше совсем просто. Знакомый таможенник скинул мне все файлы подходящих по возрасту сучек. Биосканеры не обманешь липовыми паспортами. И вот я здесь. Не ожидали вы этого, а? Уроды!

— Браво, Бейкер, малыш! Я поражен. Честно. А ведь Уаетбыл твоим папашей, не так ли? Стал бы ты за левого дядю жопу рвать?!

— Заткнись, слышишь! Иначе снесу твоей курве башку!

— Ты вроде умный, а дурак! Вычислил, выследил, поймал. А вот вставить Адель кляп в рот забыл. Прощай, Бейкер. Папе привет.

Мальчишка затравлено посмотрел на мою ведьму и трясущимися руками попытался поднять пистолет. Но не успел. Адель просто сказала три слова:

— Талисгохи тсунела саду.

Сутулая фигура Бейкера моментально сломалась в нескольких местах, словно кто-то смял ненужную соломинку. Он сдавленно крикнул и навсегда затих.

Я подбежал к Адель и развязал деактивированную веревку. Внимательно посмотрел ей в глаза и спросил:

— Чего ты ждала? Ты же в любое время могла разделаться с придурком!

— Не в любое. Он оглушил меня чем-то тяжелым, когда я возвращалась с работы. Я отключилась. Очнулась уже здесь. И не знала, что с тобой. А он молчал и только мерзко хихикал. Я боялась, что он и до тебя успел добраться.

Я обнял Адель очень крепко. Она ответила поцелуем. А мертвые глаза Бейкера безучастно смотрели на нашу любовь.

Мы сбросили тело мальчишки в космос. Шлюзовые камеры послушно открыл ключ, найденный в кармане несмышленого мстителя. Видимо, он снял его с тела убитого охранника. И я примерно представлял для чего.

В лифте я спросил:

— Значит, год змеи? Сколько это тебе получается? Тридцатник?

Вместо ответа Адель вырвало.

— Бейба, что с тобой?

Она вытерла рот рукавом форменной куртки и, устало улыбнувшись, ответила.

— Да, любимый, мне тридцать. А ты скоро станешь папой.

Через три с половиной месяца мы прибудем на Атрониус. Мы втроем.