4, 5, 6 (начало)

4

Мы засветло свернули с торной дороги в степь. Лошадей не жалели — уйти от возможной погони куда важнее. Прошлая ночь обернулась кровавой бойней — нам пришлось перестрелять всю банду Неугомонного Флойда. Всю, да не всю. Аделинда упустила юного Бейкера. Она уверяла, что в суматохе просто не заметила, как он скрылся в зарослях можжевельника. Но я подозревал, что ее женское сердечко екнуло. Пожалела желторотого мальчишку. Злости не было. В отличии от меня, Аделинда еще хранила внутри иллюзорное представление о чести и справедливости. Может и к лучшему. Рядом с ней я чувствовал себя не совсем пропащим. Но поди объясни это шерифам и ганфайтерам. Семнадцать трупов —верная виселица. Не спасет и сомнительная репутация убитых. Ребятки Флойда грабили поезда, банки, угоняли скот. А тех же ганфайтеров ненавидели люто. Случалось, из мести или для устрашения других вырезали семьи слишком ретивых охотников за головами.

Неугомонный Флойд был всего лишь марионеткой. Ярмарочное пугало, витрина банды. Настоящий кукловод спокойно проповедовал в методистской церквушке Арлингтона. Лживая скотина пастор Уает. Безжалостный лицемерный ублюдок. Хорошо устроился, чертов святоша.

Но мы свое дело сделали. Седельные сумки полны золота и долларов, револьверы и ружья заряжены, запасов еды и воды хватит на неделю пути. Выкрутимся. Всегда выкручивались.

К южным отрогам Скалистых гор добрались, когда алеющее солнце уже почти свалилось за изломанный вершинами горизонт. Спешились и провели лошадей вверх по склону в поисках удобного места для ночлега. В жидких сумерках вышли на небольшую, ровную площадку, заросшую кустарником и скрюченными, невысокими соснами. Я прислушался. Так и есть. Где-то неподалеку шумел шустрый ручей. Нам везло.

Напоив животных и привязав их к деревьям, я набрал хвороста. Аделинда обустроила стоянку. Мы подтащили к отвесной каменной стене плоский булыжник и уселись на походные одеяла из толстой шерсти друг напротив друга. Я достал из мешка снедь: вяленую оленину, лепешку, сыр, два мягких яблока. Аделинда отрешенно отломила кусок хлеба, но есть не спешила.

— Так что мы будем делать, Эди?

Я молча поднялся и принялся разводить костер.

Судьба оставила нам лишь два варианта. Мы могли переправиться через Рио-Гранде в Мексику, отсидеться там в какой-нибудь душной, зловонной дыре, а когда шум уляжется и прыть пастора поутихнет, уехать на восточное побережье и зажить королями. С нашими-то деньжищами. Или покончить сначала с Уаетом, чтобы потом не оглядываться всю жизнь на любой заспинный шорох или косой взгляд незнакомца. Я сильно сомневался, что пастор со временем оставит нас в покое. Он не из той породы. Такие только копят злость и крепче сжимают хватку.

Мексику предлагала Аделинда, а я настаивал на убийстве священника.

Хворост занялся рыжим и уютно затрещал. Ароматный дым смешивался с восточным ветерком, пропитанным запахом терпких степных трав. Идиллия. Вчерашняя ночь стремительно теряла яркость. Превращалась в далекий детский кошмар. Память не хотела себе таких картинок. Подчищала мусор. Выметала плохое прочь.

— Я не знаю, любимая. Я не знаю, как поступить.

Мы быстро поужинали и закурили. Аделинда вытащила из широкого кармана плаща, завернутую в тряпицу, толстую карточную колоду.

— Хочу погадать.

Чуть больше года назад, уставший после сопровождения каравана старателей, я заехал в Дожтаун перевести дух. Зашел в салун одноглазой Мирабеллы в поисках шлюх и виски, а нашел гадалку и любовь. Свирепая красота Аделиндыцепкими коготками вонзилась в мое нутро и больше уже не отпускала. Ни на миг. Она была дочерью немецкого переселенца и скво. Кровь двух народов гармонично отразилась в чертах ее лица. Суровых и диких. Обычно спокойные глаза в одно мгновение превращались в жерла вулканов. Степенные манеры благовоспитанной европейки оборачивались несгибаемым натиском страсти женщин Чероки. От старого света Аделинда переняла любовь к оккультизму и Таро, а от нового — веру в духов и силу природы.

— Я попробую расклад из усеченной колоды. Только старшие арканы.

Стряхнув с салфетки крошки, Аделинда быстро отсчитала двадцать две карты. Остальные аккуратно завернула в тряпочку и спрятала обратно в карман. Сколько ее помню, она ни разу не расставалась с колодой. Моя ведьма.

— Перетасуй ты.

Я взял широкие листы с причудливыми картинками и тщательно перемешал. Толковать расклады так и не научился, хоть Аделинда и пыталась меня накормить этой премудростью. Зато запомнил названия всех старших арканов. Хватило ума.

Костер разгорелся, сухие ветки почти не дымили. Вряд ли нас заметят. А вот холодную ночь пережить без огня чертовски трудно. Одеяла и плащи не спасали от морозного горного воздуха, они лишь на короткое время оттягивали неудобства. Приходилось рисковать.

Яркие блики шамански выплясывали на строгом смуглом лице Аделинды. Она закрыла глаза и задержала дыхание. Я терпеливо ждал. Через пару минут три карты, решительно вытянутые из похудевшей колоды, легли на ровный булыжник цветастыми рубашками вверх. Аделинда перевернула первую.

«Влюбленные». Адам и Ева, взявшись за руки, стояли перед двумя могучими деревьями. Познания и Жизни. Но смотрели в разные стороны.

— Это выбор пути, Эди. И мы его уже сделали. Мы выбрали нас. И выбрали зло.

— Но те люди...

— Стой, Эди. Не нужно. Я знаю, что ты скажешь. Они были плохими. Но это их выбор. А мы сделали свой. Убить и ограбить.

Я промолчал. Аделинда все верно сказала. Мы выбрали смерть. Она вздохнула и открыла вторую карту.

«Дьявол». Крылатый Сатана сидит на камне. Между его козлиных рогов перевернутая пентаграмма. Все бы ничего, но прикованные цепями к камню, у ног нечистого — Адам и Ева, в точности такие же, как на первой карте. Я мысленно отдал должное мастерству художника и вопросительно посмотрел на Аделинду.

— Поиск истины и борьба с собственными демонами. Легко ошибиться, Эди. Легко запутаться в миражах. Мы можем навсегда потеряться. И исчезнуть. И уже никогда не стать прежними.

От этого аркана я и не ждал ничего хорошего. Дьявол он и есть дьявол. Что с него взять?

— Давай последнюю, — я перехватил изящную руку —только если откроется что-то мерзкое, не расстраивайся. Это всего лишь карты. Мы сами хозяева своей судьбы. Мы. Слышишь? Мы, а не картинки на дешевом картоне!

Аделинда понимающе улыбнулась и уверенно перевернула последний аркан.

«Повозка». Под, изображающим ночное небо, балдахином возничий в колеснице, запряженной двумя сфинксами. Борта повозки украшали звезды и крылатый член. Эту карту я хорошо знал. И любил. Самая добрая в колоде. Под длинными густыми ресницами глаза Аделинды блеснули радостью. Она довольно затараторила:

— Повозка обещает прорыв, Эди. Все у нас получится! Мы обретем мир и гармонию. А может даже откроем для себя что-то новое. Чего мы раньше не знали. Или не замечали. В общем все будет хорошо. Вот увидишь. Обязательно будет. А если ты, Эди, не веришь картам, поверь мне. Я знаю потому что.

Она крепко меня обняла. И поцеловала. Долго-долго. Успокоенный, я подкинул в костер дров и проверил лошадей. Отряхнул с себя дорожную пыль, затянул потуже подтяжки, поправил кожаные чапы и ремень, нарвал лапника и застелил его одеялами.

— Нужно отдыхать. Решим завтра куда отправимся. На сегодня хватит. Утром я лучше соображаю.

Аделинда согласно кивнула и устроилась на одеялах, вытянув ноги к костру. Я лег рядом, достал револьвер и крутанул барабан. Тяжелая рукоять с накладками из белой кости удобно покоилась в ладони. Карточная надежда —это, конечно, хорошо, но шестизарядная лучше.

— Спи, родная. И не переживай ни о чем.

Аделинда улыбнулась и сонно засопела.

Тихие ночные звуки не пугали, а наоборот, убаюкивали. Хлопали кожистыми крыльями невидимые глазу летучие мыши, плакали вдалеке койоты, в траве шуршали ящерицы. Мир вокруг жил. И мне казалось, что в целом свете сейчас видит сны одна Аделинда. Только ей позволено гулять с изнанки реального. Бродить нехожеными тропами иных земель. Топтать сапогами звезды и собирать в черных высотах жемчужную росу.

Сон сморил меня перед рассветом, когда полная луна начала медленно таять в сереющем небе.

Кто-то пел мерзким, шелестящим насекомыми голосом знакомую с детства песенку.

 

Веселый висельник кивает башкой,

Под ветерком, под злым ветерком,

Его недавно вздернул шериф,

Закон такой, такой закон.

 

Пошел покойник по ранчо гулять,

Ни дать ни взять, ни дать ни взять,

Тебя с собой желает забрать,

Ни дать, ни взять, ни дать, ни взять.

 

Затащит в землю, затащит в ад,

Он сам не рад такой судьбе,

Не нужно злить плохих ребят,

Они на виселицах висят.

 

— Эди! Эди, проснись же, ну! Это он. Это Уает.

Я разлепил глаза. Встревоженная Аделинда уже собирала пожитки.

— Нужно как можно скорее убираться отсюда! Это ведь магия, Эди. Этот ублюдочный пастор самый настоящий чернокнижник.

— Так песня мне не снилась? Ты тоже ее слышала?

— Слышала, слышала. Только он уже не поет. Он говорит. И это не из Библии, Эди.

Рассветное небо обрастало густыми мрачными тучами, они низко нависали над отрогами, набрякшие ливнем и грозой, зловеще потрескивали быстрыми разрядами. И откуда-то из их чрева вещал надменный, презрительный голос лже-проповедника.

— Долиною смертной тени не пройти душам проклятых мной. Сами они станут тенями бесплотными и неупокоенными. Пополнят собой легион рабов моих в темных пещерах подземного царства моего. Возмездию отца справедливому и милосердию девы не бывать, пока я князь земли сей, а мой господин вечен в мире. Черный тлен насылаю на тела ваши, да обратятся в прах по слову моему. Долиною смертной тени не пройти душам...

Он повторял и повторял одно и тоже. В небе нарастал гул. Мы уже хотели бежать к лошадям, когда со свистящим шипением из туч к нам ринулись один за другим три пыльных клубка-сгустка. Казалось, они кипели внутри от переполнявшей их злости.

— Вот дерьмо! Аделинда, прячься! Живо в укрытие!

Я недолго думая два раза выстрелил в ближайший клубок. Ни-че-го.

— Оружие тут бесполезно, — она старалась перекричать поднявшийся шум, а сама перебирала в руках какие-то веревочки с кучей узелков.

Первый клубок с треском врезался в скалу над моей головой, обдав нас острыми осколками.

— Нужно уходить, — я схватил Аделинду за руку и потащил к лошадям.

— Не успеть. И больше он не промахнется.

Она оттолкнула меня, а сама опустилась на колени и громким, полным нечеловеческой силы голосом, закричала:

— Шии’ю хун’юл да зун! Охсда оошун лэй’ии!

По второму смертоносному клубку словно врезали огромной дубиной, и он, не долетев до нас десятка футов, метнулся в сторону деревьев. Врезался в голову моей кобыле. Та тут же свалилась замертво. Вместо головы — бесформенное бордовое месиво. И пар от еще горячей крови.

Аделинда рассвирепела и заорала еще громче. В небо взметнулась рука с зажатыми в кулаке веревочками.

— Ках’го иитс сдии! Гах’етли хах’унии!

Последний клубок взорвался в небе, распустившись грязным цветком. Его лепестки хлестнули по тучам. Те, словно по команде, ринулись в рассыпную. Гул мгновенно стих, а небо очистилось.

«Вот тебе и гадалка из салуна. И где же тебя нашла одноглазая Мирабелла?» — только и успел подумать я. Аделинда обессилев, упала на землю.

Кое-как мне удалось привести ее в чувства.

— Родная, нужно уходить.

Мне не терпелось оказаться как можно дальше отсюда.

Я помог Аделинде забраться на уцелевшую лошадь и залез сам. Бросил последний взгляд на ее дохлую компаньонку. Не повезло скотине. Разбросанные вокруг туши мозги напоминали кучки сонных опарышей в томатном соусе. Я сплюнул и прошептал своей ведьме на ушко:

— Теперь-то мы точно обязаны поквитаться с Уаетом.