1, 2, 3

1

— Хочешь, я расскажу тебе, что случилось в этот же день много лет назад?

Мир вокруг молчал. Погребенный в снежную тишину, он, словно облитый акварелью, отдавал в синеву. В неверном матовом свете спелой луны все казалось красивым. Деревья, склонившие ветви под зимним долгом, защищали нас от городской суеты. В парке было спокойно и безлюдно. Мы лежали на ледяном покрывале пруда и пялились в небо. Безоблачное вечернее небо большого города.

— Расскажи, — не отрываясь от звезд, попросил я.

Задувавший днем ветер стих. Легкий мороз совсем не беспокоил, только чуть холодил дыхание. Два облачка пара поднимались над нами и незаметно таяли, наполняя воздух теплом человеческих тел. Мечтающих и любящих. Наверное, мы были счастливы. Но наше счастье удило зеркальных карпов и радужную форель в лунном кратере. Далеко. Сколько ни всматривайся — отсюда не разглядеть.

— В этот день Говард Картер спустился в погребальную камеру фараона Тутанхамона. До него больше трех тысяч лет никто не навещал покойника. Правда, здорово?

Я взял ее за руку.

— Правда.

Нежданное, но давно желанное спокойствие накрыло нас обоих. Свежий февраль обещал скорую весну. Но мы никуда не спешили. Все было здесь. Все, что нужно.

— А как они праздновали?

Она села и внимательно посмотрела на меня, словно увидела что-то для себя новое. Третий глаз или небольшие авантюрные рожки.

— Смешной ты! Они, конечно же, танцевали. Ламбаду, я думаю. Да. Именно так. Пили ром, курили гашиш и танцевали ламбаду. По-другому такую находку отмечать нельзя. Я бы обязательно пила, курила и танцевала.

— Хм, — только и сказал я.

— Хм-хм-хм, — передразнило смешливое эхо и вновь улеглось. На этот раз, устроив свою бедовую голову на моем плече.

По небу, привлекая к себе внимание, яркой дифракционной точкой проплыл спутник. Ему высоко и холодно, но и он исполняет свое предназначение. Навигационное или военное, телекоммуникационное или астрофизическое. Работает на хозяина.

В детстве такие огоньки я принимал за корабли пришельцев. Реальность всегда хуже вымысла. Паршивей самой паршивой иллюзии. Но с иллюзией долго не проживешь.

— А знаешь, мы ведь совсем как Клементина и Джоэл. Ты только не вздумай меня забывать. Никогда, понял?

Я отодвинул манжету куртки и посмотрел на часы.

— Осталось двадцать минут, — я звонко чмокнул кончик её носа.

— Успеем, — беспечно сказала и неожиданно набросилась на меня, — сыграем напоследок в крокодила! Чур ты жертва!

Добрых десять минут мы пыхтели и шуршали пуховиками. Она пыталась меня «съесть», а я, изображая неопытную антилопу, вырваться. Дело закончилось победным крокодильим ревом и радостными визгами.

Отдышавшись, она ткнула длинным пальцем в небо и уверенно заявила:

— Малоизвестное в академических кругах созвездие «Уличный кот».

— А почему уличный? — вставая и отряхиваясь, спросил я.

— Потому. Все домашние в это время уже мурлыкают на коленках хозяев. А этот, ишь, хвост трубой и гуляет с медведицей и бобром.

— Хм, — сказал я.

— Хм-хм-хм, — ответило эхо.

Такие дела.

Из парка мы вышли на широкую оживленную улицу. В отдохнувшие глаза тут же ударили навязчивые огни, неестественные и пошлые. Шумный город доживал день.

По подземному переходу перебрались на ту сторону улицы. В его гулкой пустоте я успел подумать о том, что в этот же день, много лет назад у Хемингуэя родилась внучка. Девочку назвали Марго. А спустя сорок два года, не дожив одного дня до годовщины самоубийства деда, она приняла смертельную дозу фенобарбитала. С тех пор ей тоже высоко и холодно. И свободно.

Мы стояли перед автоматической стеклянной дверью зеленого банка. До закрытия отделения оставался час.

Взявшись за руки, смело шагнули внутрь, одновременно выдергивая из-за пояса пистолеты. Не сговариваясь, потянули за спусковые крючки. Грохнули выстрелы.

— Лицом в пол, ублюдки, мать вашу, если жизнь дорога!

 

2

— Хочешь, я расскажу тебе, что случилось в этот же день много лет назад?

Двое суток мы прожили в палатке на вершине этой поросшей соснами каменистой горы. Вокруг, меж хвойных деревьев, тут и там виднелись скалистые выступы, горы поменьше, распады огромных валунов. Они таили в себе небольшие живописные пещеры и звонкие чистые водопады.

Вчера, изодрав в кровь колени и ладони, мы вдоволь прогулялись по окрестностям. Если везло, с одной скалы на другую, перебирались по поваленным серым стволам старых сосен. Но чаще приходилось спускаться вниз, в заросшие густым кустарником узкие расщелины. Скалы были древними корнями некогда величественной горной страны. Миллионы лет стерли их в пыль, оставив после себя лишь скромные надгробия. Исследовав все вокруг, усталые, но счастливые, мы вернулись на свою стоянку. Поужинали скромно, немного выпили и ушли в палатку.

А сегодня в полдень наше приключение заканчивалось. Но вещи мы не собирали. В том больше не было нужды.

— Расскажи, — я смотрел как летнее солнце разбивается вдребезги, просачиваясь сквозь веер тысяч сосновых иголок. Как оно нетерпеливо отдает земле все, что не успело отдать до сих пор.

За это время мы съели шесть банок сардин в масле, килограмм макарон, булку белого хлеба и дюжину сосисок. Выпили бутылку сухого белого вина и пол бутылки коньяка. Сожгли два мешка древесного угля и три литра керосина. Истратили пятнадцать батареек и упаковку противокомариных вонючек. Один раз занимались любовью. Последний раз. Я входил в нее вдумчиво и неспешно, а она целовала мои глаза. И тихим шепотом повторяла — «Ты только не уходи».

— Сегодня день рождения миссии «Союз — Аполлон». Вот же времена были, — она цокнула языком, подтверждая значимость стыковки двух кораблей. — А ты в детстве мечтал стать космонавтом?

— Я и сейчас мечтаю. Взял бы тебя в охапку и умчался подальше от этой планеты.

— Меня не пустят. На таких мелких скафандры не шьют.

— Хм, — сказал я.

— Вот тебе и хм, — сказала она и снова цокнула языком.

Солнце карабкалось к зениту. Оно уже почти совершило победное восхождение. Оставался последний рывок. А значит, и нам оставалось недолго. Но всегда ли финал — победа? Я сомневался. А солнцу было плевать.

— Пойдем в зрительный зал. Захвати коньяк.

Я взял с импровизированного стола бутылку, и мы пошли. Вчера вечером наткнулись на прекрасную каменную площадку. С нее открывался потрясающий вид на восток. Там все для нас и закончится.

Я расстелил на краю плоской гранитной глыбы припасенный плед. Мы уселись и свесили ноги с обрыва. Легкий уютный ветерок сдувал с наших лиц июльский зной. Было хорошо и покойно. Как никогда.

— Смотри, что тут у меня!

Я нехотя поднялся и обошел девушку. Присел и вгляделся. Рядом с ней, у обреза пледа красовалась аккуратно вырезанная надпись — «ГН + ПБ =».

— Как ты думаешь, что это значит?

— А по-моему, все очевидно. Какой-то Гена и какая-то Полина заявили о своих чувствах. Обычное дело.

— Или Галя и Петя. Но что-то им помешало. Чему равна сумма их инициалов, мы так и не узнаем.

— Мы уже знаем. Она равна пустоте.

— А если они любили, и просто нож затупился? Или дождик не дал закончить. Чегой-то сразу пустоте?

— А если любили, то тем более. Нужно было закончить. Любыми способами. Несмотря ни на что.

— Ой! Ой, началось!

Мы чуть не пропустили самое важное.

Небо потемнело и резко, как по команде, зарядил ливень. Раздался грозовой треск, а за ним сокрушительный нарастающий вой. Потемневшее небо заполыхало рыжими всполохами. Такими Айвазовский писал грозу над беснующимся морем.

— Он идет! Он идет! — закричала, силясь одолеть небесный грохот, и вцепилась в меня.

Обняла, прижавшись дрожащим мокрым телом. Гранит под нами вибрировал. А я вспомнил, что в этот же день родился Жорж Леметр. Именно в его гениальную голову пришла идея теории Большого взрыва. А теперь взрыв ожидал нашу планету. Последний взрыв.

Символично, что исполинская космическая глыба носила имя Леметра. Он подарил человечеству причину зарождения всего, и он же стал причиной его гибели.

Ливень не ослабевал. Вой нарастал. Заложило уши. Мы больше не слышали друг друга, а только теснее прижавшись, восхищенно ждали конца.

 

3

— Хочешь, я расскажу тебе, что случилось в этот же день много лет назад?

Машина пылила по ухабистой грунтовой дороге. Времени у нас оставалось мало. Совсем ничего. Возможно, час. Я резко свернул влево — там вдали разглядел блики. Это Волга звала нас к себе. Мы решили умереть на берегу, у воды, и последние два часа гнали дохлую десятку, будто улепетывали от пандемиков.

— Расскажи, — увидев воду, она немного успокоилась. Перестала реветь и больше не ерзала на сиденье. Смотрела в одну точку на лобовом стекле. Но несмотря на октябрьскую прохладу, жар не отпускал. Ее лоб покрывали мелкие стразы пота. Инфекция распространилась по всему организму. Нам не выжить.

Три недели назад вирус добрался до города. Пандемики нападали на всех. Обезумевшие животные с грустными кошачьими глазами. Как-то нам удалось продержаться все это время. Но рано или поздно уходить пришлось. Многие сделали это раньше. И им повезло. Нам нет.

Мы уже сутки голодали, когда увидели тот одинокий хутор. Решили, что раз он в стороне от шоссе, то возможно, скорбная участь его миновала. Просчитались.

Сначала заглянули в курятник, но птицы там не оказалось, лишь мелкие белые и коричневые перья. Зато удалось разжиться яйцами. Насобирали штук пятнадцать. Зашли в дом. В сенях, на пыльном столе я увидел спортивную сумку. Оружие! Много оружия! Это было даже лучше еды. Тут на нас и набросились. Скорее всего, бывшие хозяева. Я успел выхватить из сумки пистолет и снести выстрелом черепушку прыткой бабуле, но второй впился заострившимися зубами в предплечье моей подруги. Стрелять в голову я не мог — боялся задеть единственного близкого человека. Выстрелы в туловище отвлекли пандемика, и он ринулся на меня. Я отбился, выпустив последнюю пулю точно в темечко хуторянина. Моя умница уже схватила здоровой рукой сумку и помогла мне подняться. Мы побежали к машине, хотели успеть наложить жгут. Но из бани выскочили еще два упыря. Пришлось плюнуть на аптечку и заводить колымагу.

Время было упущено, и кровь заражена. Через несколько часов наши зрачки станут «кошачьими», а мы... А мы перестанем быть людьми.

Я забинтовал ее руку и свою ногу. В каком-то мелком ручье набрали воды и умылись. Там и решили — едем к воде.

— Давным-давно, в этот же день, Колумб высадился на берегу острова Сан-Сальвадор. Тогда он еще не знал, что его имя будут помнить веками. Он начал совершенно новую историю мира, а мы заканчиваем нашу.

Мы выехали на берег. Мерное течение реки казалось нереальным. Настолько оно не вязалось в моей голове с событиями последнего месяца. Общие планы, величие природы, простор. Нас будто выкинули со съемок боевика на площадку артхауса.

— Я тебе говорила уже? Про свой сон? Где мы целовались в баре. Я тогда еще даже не знала тебя.

— Говорила, родная, я помню.

Я затормозил. Вышел из машины и первым делом снял берцы, носки. Зарылся голыми ступнями в прохладный чистый песок. Стало чуточку легче.

С заднего сиденья достал сумку.

— Помоги мне выйти!

Ей стало хуже. Бил озноб. Я перекинул сумку на плечо и взял на руки свою любовь. Медленно пошел к кромке воды. Аккуратно опустил ее на песок и сел рядом.

В этот же день Зигмунд Фрейд опубликовал главный труд своей жизни — «Толкование сновидений». Наш сон мы закончим сами. Я нашел в сумке несколько гранат. Для нас они были идеальным решением. Быстрым, ярким и безболезненным.

— Подожди. Расскажи мне, как это? Любить одного, всегда.

Я поднял голову к осеннему небу. Почти прозрачное. Еле-еле голубое. Такое высокое, но сейчас ближе чем, когда-либо.

— Это как умирать. Нужно решиться всего раз. Это как говорить правду. Тяжело только поначалу.

По-моему, я заплакал. По-моему, я еще никогда не целовал её так нежно и долго. По-моему, я сегодня впервые ей соврал. Пандемик не сумел меня укусить.

Я разогнул усики предохранительной чеки, выдернул ее и отпустил спусковой рычаг.

Крикнула чайка.