Две болонки… (ежедневное)
Изумительно выглядит привычный двор майским утром в субботу. Серые, обычно угрюмые, десятиэтажки празднично блестят умытыми окнами играя солнечными зайцами. Двор цветет пирамидками каштанов, кистями рябины и россыпью одуванчиков. Тень режет двор пополам, контрастируя живописное полотно.
Тихо, детей во дворе еще нет, только чирикают воробьи, живущие в дырках между плит соседнего подъезда. Воздух свеж и прозрачен.
Не так часто в последнее время наш двор просит облечь себя в словесную форму. Но сегодня это случилось. Я стою на балконе, выдаивая из головы эпитеты, глаголы и другие вербальные средства.
Две белоснежные болонки входят во двор. Я не видел их с прошлого лета и порядком по ним соскучился. За зиму они нисколько не полиняли, скорее выцвели до сияющей белизны постиранного белья. Первая в коротеньких шортиках и коротенькой маечке с длинными до пояса снежными волосами, вторая — просто белая собака определенной породы на поводке. Болонки плывут вдоль подъездов, собирая восхищенные взгляды. Равнодушными остаются только пенсионеры, натирающие свои огромные внедорожники. Они мастурбируют, полируя свои тачки до блеска: женщины их больше не вдохновляют, только их собственные механические лошади.
«Жизнь должна приносить удовольствие, — говорит мой внутренний голос, — Пусть даже в таком извращенном виде».
«Кто тебе такое сказал?», — возражает оппонент из глубины мозжечка.
«Ну, как же... вот еще Максимыч говорил, что человек рожден для счастья, как птица для полета...».
«Птица рождена, чтобы яйца нести», — каркает мозжечковый пессимист. И добавляет через минуту: «И Горький вовсе не первый это сказал, а Короленко».
Как обычно, пессимист меня уел. Диалог временно затихает. Каждый остается при своем мнении.
Во дворе появляется еще одна блондинка. Она разговаривает по телефону и вертит ключами на пальце. Разговора не слышно, доносятся только обрывки:
— Он.. она.. а он... а она... она такая... а он...
Блондинка отпирает большой внедорожник и медленно исчезает внутри. Последними прячутся ее длинные ноги в красных туфлях. Пенсионеры отвлекаются на минуту, и, разинув рты, наблюдают за блондинкой и ее внедорожником. Что привлекает их больше — трудно представить. Я аплодирую и требую повторить это шоу на бис.
Во дворе дома напротив полная женщина развешивает на веревках белье: простыни, пододеяльники, рейтузы и майки — артефакты канувшей в лету страны. Это будит во мне воспоминания (да простят меня за этот избитый филологический шаблон).
Наш красный кирпичный дом на Советской улице в Гомеле служил казармой красных пилотов, в годы оккупации — казармой фашистских летчиков. После войны его заселили гражданскими, но надпись «Осмотрено, мин нет» на нем сохранилась до сих пор. Рядом, за огородами, располагался аэродром, где пьяный Чкалов разбил свой самолет (есть его письма к жене). Во дворе среди огромных тополей были натянуты бельевые веревки со всеми вытекающими последствиями — прятками, внезапным испугом наткнувшихся в темноте, пересудами соседок насчет чистоты простыней. В сараях томились свиньи, грустно вздыхая в предчувствиях. Кудахтали куры, роясь в песке. Кажется, это было недавно, а поди ты... Нынешний двор — это другое. Другое время, другие и песни. Вот и моя. Песнь песней.
Во двор въезжает скорая, трется у первого подъезда, пытаясь причалить. За ней метафизично следует мусоровоз, вызывая во мне чувство бренности бытия. Наш двор непроходной — один въезд. Выезд тоже один. Как въехал, так и выехал.
Наконец появляются громкие дети с мамашами, поглощенными телефонами. Пользуясь этим, беспризорные малолетки карабкаются на самый верх лесенок, беседок и турников — всего, что есть на площадке.
«Еще одно доказательство происхождения человека от обезьяны», — ворчит пессимист.
Я молчу, стряхивая картины прошлого.
С нижнего этажа резко бьет запахом жареной рыбы — проснулись соседи. Стоять на балконе становится невыносимо. Я хлопаю дверью и сажусь за компьютер.
Изумительно выглядит привычный двор майским утром в субботу. Вы не поверите!