Козёл по имени Мур
В то утро моему терпению пришёл конец. Я отловил Валерку прямо у дверей радиорубки, полуспящего на ходу, и огорошил вопросом в лоб:
— Слушай, твои козлов держат?
Коллега открыл один глаз, обнаружил, что он уже на работе, а не в трамвае, где можно подремать лишнюю остановку, и начал медленно соображать.
— Так это... производителей не едят. А окот только-только был, теперь до осени...
Валеркины родители владели отменно крепким фермерским хозяйством, и после нечастых визитов старшего сына домой нам иногда перепадала лакомая домашняя свинина-крольчатина-утятина по символической цене. Ну, мы все тогда друг друга старались подкармливать, чем могли.
— Дубина! Мне не мясо надо, а имя! Для козла!
Валерка бухнулся в кресло, нагло потянул к себе только что налитую мной — для себя! — чашку чая и начал вспоминать:
— Одного Борькой кличут, другого Кокосом. Март ещё был, рано родился. А до него — Профессор...
На последнем имени я встрепенулся:
— Во! Но длинно. Профессор... доктор... доцент... Доцент! Оно!
Только тут Валерка, похоже, проснулся окончательно и недоуменно спросил:
— А зачем тебе? У вас же амадины. Ты неделю назад хвастал, что нового птица прикупил.
— Козёл он, а не птиц!
***
Свой зловредный, склочный, циничный характер птиц продемонстрировал с первой нашей встречи. Девочка в зоомагазине чуть не плакала, безуспешно отлавливая его в витринной клетке с полудюжиной таких же трёхмесячных птенцов: те, напуганные, давно ссыпались на пол и затихли по углам, а этот скакал по жёрдочкам, ловко увёртывался от руки, снова садился почти рядом, косился чёрным глазом и глумливо чирикал.
— Возьмите другого, какая вам разница! — взмолилась продавщица, разминая затёкшую кисть перед очередной попыткой. — Они же все одинаковые!
Птиц возмущённо посмотрел на неё. Потом на меня. Я посмотрел на птица и сделал вид, что задумался.
— Ещё разок попробуйте, ага? Не дастся — чёрт с ним, ловите любого.
Девушка радостно потянулась к дверце. Птиц повертел головой, обозревая клетку. В новом чирике отчётливо прозвучало: «А нафига мне эта общага?!»
***
Дома птиц отрывался по полной. Он засовывал клюв в носик поилки и возил им туда-сюда, пока из колбы не выливалась вся вода. Он пикировал на плошку с кормом, зависал над ней, молотя крыльями, так что пшено летело во все стороны через любые бортики. Он с наслаждением раздирал в клочки газеты в поддоне, а по плотной бумаге, которую мы в конце концов стали стелить, топал как слон. А уж поорать летом в четыре утра, несмотря на полнейшую темноту в комнате — я принёс с работы кусок старого театрального занавеса, жена сшила из него шторы, — это вообще в порядке вещей.
У нас не было в привычке давать пернатым имена, но когда птиц освоил катание на прутьях клетки — запрыгивал повыше, цеплялся когтями, как попугай, и съезжал вниз с непередаваемо мерзким звуком, — моё терпение, как уже было упомянуто, лопнуло...
***
Сколько Доцент у нас прожил, даже не скажу. Очень долго для зебровой амадины, помню, что самок покупали для него два или три раза. Семью Доцент держал в священном страхе и послушании, супруги у него ходили по одной жёрдочке, а вылетевшие из гнезда птенцы пикнуть лишний раз боялись, сидели в рядок и ждали, пока придёт очередь разинуть клюв, чтобы в него сунули что-нибудь съедобное. Впрочем, отцом он был очень заботливым: когда однажды ветреная мамаша упорхнула в форточку, осиротив пятерых малышей, Доцент собственноклювно выкормил всех и поставил на крыло.
В глубокой старости он стал как будто меньше размером, перья взъерошились, поблекли, словно присыпанные ржаной мукой. Я никогда раньше не видел такой старой птицы. Крылья у него ослабли; жена поставила ещё две «спальные» жёрдочки почти над самым полом, но Доцент использовал их только как трамплин – упорно, с нескольких попыток, каждый вечер взлетал на самую верхнюю, где привык проводить ночи. И помер как мужик: вывел звонкую трель, странно кашлянул, чуть покачался туда-сюда на своей законной верхней жёрдочке, свалился с неё и больше не двигался.
***
Новую пару мы купили месяца через два, всё никак не могли собраться с духом. Амадины были отменные: толстые, гладкие, спокойные, интеллигентные. Теперь никто не будил меня ранним утром, не разбрасывал корм. Щётка и совок, что перманентно жили возле моего дивана, переместились обратно в ванную. Вода в поилки наливалась по графику, раз в сутки.
Самец красиво пел, его подруга почти сразу взялась за обустройство гнезда. Но из четырёх яиц проклюнулось только одно, остальные вышли пустоцветами. Закормленный птенец рос как на дрожжах и молчал, как партизан, а когда жена снимала крышку домика, чтобы посмотреть, как и что — прикидывался неодушевлённой ветошью. Он вовремя оперился, вымахал размером чуть не с взрослую птицу, но вылетать не торопился, хотя прошли уже все сроки; сидел в уютном тёплом полумраке родного гнёздышка, изредка высовывая наружу клюв.
— Илья Муромец! — как-то засмеялась жена. — Не дождёшься, пока с печки слезет!
Переварив информацию, я потёр затылок и вслух подумал:
— Если птенец — Муромец, значит, родитель — Мур?
— Так получается, — подтвердила жена.
Перед тем, как выключить свет в спальне, я подошёл к клетке. Наставил указательный палец на птица, внушительно сказал:
— Хорош без имени жить. Будешь Мур!
Птиц скосил чёрный глаз и потянулся, разминая крылья.
***
Утром я проснулся от ора и грохота. Мур гонял по клетке великовозрастного птенца, поддавая в хвост и в гриву, пух кружился метелью. Забившаяся на верхнюю жёрдочку супруга истерически чирикала, но вмешиваться не решалась; судя по разлохмаченным перьям в хвосте, своё она уже отхватила. Сообразив наконец, чего от него хотят, птенец слетел к плошке с кормом и, загнанно поглядывая на родителя, вовсю застучал клювом.
Мур выдал торжествующую трель, взлетел, старательно работая крыльями — только пшено брызнуло во все стороны, — зацепился за прутья и съехал по ним до деревянного ребра с неописуемо мерзким скрежетом.
— Козёл ты, а не птиц! — с чувством сказал я, прежде чем почти забытым движением натянуть на голову одеяло.