Бабушка

...с любовью.

Так вышло, что в детстве у меня была только одна бабушка — Ольга Сергеевна. Вторая бабушка и дед не дожили, а у мамы в графе  «отец» и вовсе стоял прочерк.

«Бабушку называть всегда на "Вы" и по имени-отчеству»

Это было четкое правило, когда ты подрастал, тебе объяснялась иерархия семьи. Да и бабушкой ее язык не поворачивался назвать, она была очень красива. Начиная с фотографий, где юная Оленька сидит в кресле качалке, вытянув ножки в белых носочках и туфельках мэриджейн, до фотографий с внучками. Девчонок было шестеро, и главной похвалой всегда была фраза: «Моя внученька». За этот высокий титул борьба была нешуточная, к ногам бабушки складывались трофеи — музыкалка, художка, отличная учеба, победы в олимпиадах. Она была матриархом нашей семьи. Даже сейчас, в переписке с сестрами, на автомате пишешь — «Бабушка», всегда с большой буквы.

В садик я пошла поздно, лет с четырех. Раннее детство прошло с Бабушкой, которая ушла с работы, чтобы сидеть со мной. Родители платили ей за эту услугу. Ох, какое же это было прекрасное время!

У Бабушки была красивая двухкомнатная сталинка, не идущая в сравнение с общежитием, в котором мы тогда жили. Высоченные потолки, трельяж, на котором стояла «Красная Москва» (до сих пор люблю этот аромат), рояль, огромная пальма и просто циклопических размеров дубовый стол с зеленым сукном. Можно было сидеть на столе, пока Бабушка шила и смотреть в окно. Под столом можно было прятаться. Он был такой огромный и уютный.

Бабушка шьет, а я мотаюсь рядом, мне скучно. Все пуговицы, ленты и прочие богатства пересмотрены уже сто раз.

— Бабушка, можно? — спрашиваю я.

— Можно, Машенька, — отвечает она, не отрываясь от шитья.

— А еще можно?

— Можно.

На десятый раз она отвлекается и решает поинтересоваться, что же «можно». Но сантиметровая лента уже порезана по сантиметру.

Самое главное развлечение начиналось, когда подходило время готовить обед. Меня усаживали на кухонную тумбу, чтобы мы были на одном уровне с Бабушкой, и мы начинали рассказывать сказки по ролям. Как то так выходило, что я была всегда положительным персонажем. Бабушке доставались менее симпатичные герои. Черт его знает, почему, любимой нашей сказкой была сказка «Про Ивасика и Кобыличью голову». Храбрый Ивасик, то есть я, иногда прикрывал глаза от ужаса. До сих пор не знаю, существует ли эта сказка на самом деле, или Бабушка ее придумала.

С ней всегда было интересно гулять. Весной в огромной луже посреди парка заводились головастики и мы шли их ловить, можно было залезть в лужу. Мы гуляли, собирали траву для кролика, который у нее появился и сидел в клетке. У кролика был милый нос и мягкие теплые уши. Он потом пропал куда-то, надеюсь, его не съели.

Когда мы подросли, Бабушка периодически объявляла: «Сегодня мы идем в поход». Мы, радостные, топали пешком по мосту через Волгу, стайка девчонок во главе с Бабушкой. Эти походы прекратились после случая, когда одна из внучек плюхнулась в воду и ее еле вытащили.

Она была учителем русского и литературы. Оставила эту работу, так как после войны, практически оглохла. Стала работать на трикотажной фабрике, где было шумно, и глухота, скорее, помогала. Приходить с ней на фабрику было тоже ужасно интересно. Огромный швейный цех поражал своими размерами. Сбоку, вдоль окон стояли раскройные столы, а в другой стороне тянулась вереница швейных машин. Женщины-швеи были веселыми и простодушными. Можно было подойти к мешку с обрезками и выбрать веселенький ситчик, раскроить прихватки или руковицы и, переходя от одной тетки к другой, получить готовый подарок для мамы. Уходя, ты прижимал к груди бесценное богатство — целую охапку разноцветных лоскутов.

Деда, Александра Ивановича, я не помню, он умер за год до моего рождения. Зато помню Бабушкины рассказы о нем. Дед был веселым и совершал какие то сумасшедшие поступки. Да и на фотографиях того времени, они такие ладные, красивые. Они могли сорваться к морю, побросав своих трех сыновей и приехать загоревшими и отдохнувшими, привезя с собой чемодан с огромной галькой, про которую дед рассказывал детям, что это драконьи яйца.

— Он был такой романтичный. Мы могли гулять по улицам часами и он читал мне стихи, — рассказывала бабушка.

А потом я услышала рассказ ее невестки о том времени. После войны у деда остался в голове осколок. Когда становилось плохо, он пил. Пил по-черному, пытаясь заглушить боль. Тогда Бабушка шла гулять и до ночи бродила по улице, ожидая, когда он уснет и можно будет вернуться домой.

Я думаю, она любила его нечеловечески. Настолько, что ни разу не сказала, как ей было с ним сложно. Оставила его образ вот таким: легким, любящим, веселым. 

Сколько помню ее, она всегда в платьях, даже дома, завитые волосы, с легким сиреневым оттенком, красная помада. Она рано поседела и одна из внучек, приезжая из Германии, где тогда жила, привозила ей оттеночный шампунь. В какой-то момент, она довольно долго не приезжала, запасы прекрасного сиреневого закончились. Тогда бабушкина сестра сообщила, что волосы можно подкрашивать синькой. Что-то пошло не так, то ли потому, что синька не сработала, то ли оттого, что красились в бане, но результатом стали две бабушки с абсолютно зелеными волосами.

Она была настоящей женщиной. Я помню момент, когда мама ушла от отца. Нет, даже убежала, похватав какие то вещички на первое время и меня в охапку. Бабушка приняла нас. Отец приходил и клялся маме, что он понял — изменится — раскается. Мама верила, но в этот момент выходила Бабушка, отодвигала маму в сторону и говорила:

— Боря, иди домой. Брось пить и курить, тогда мы с тобой поговорим. Такой ты нам не нужен, — и выпроваживала сына за порог.

Я помню ее в больнице, когда она уже устала бороться с лейкозом. Такая маленькая и все еще красивая. Я старалась не плакать, обнимая ее, зная, что уезжаю в другой город на учебу.

Когда она умерла, похоронили ее на новом кладбище, место такое хорошее, на вершине холма. Много неба, ветер трепещет маковыми лепестками. Красивое место, свободное.

И больше не стало человека, у которого можно спросить:

— Бабушка, можно?..