28. «Ваучеры – семена дают бурный рост, приватизация разъедает строй» (начало)

Над страной тогда весенней грозой гремело непонятное, но манящее слово «приватизация». Даже в «Спокойной ночи малыши» появился новый герой – котенок Ваучер, и так же кликали половину бесхозных деревенских дворняг. Впрочем, рыжих величали Чубайсами. Однажды субботним днем мать на кухне делала фаршированные блины. Как обычно, вечно голодный Виталик сидел за столом и пристально смотрел за приготовлением, чтобы мамаша не добавила яда. В такие минуты он чрезвычайно напоминал «высокоактивного социопата». С другой стороны стола сидел большой рыжий кот – Васька и также неотрывно следил за Виталиком. Мать следила за сыном и котом, чтобы не стянули фарш или яйца. Кухня была просто пропитана атмосферой всеобщей подозрительности, которую подчеркивал висящий на стене портрет В.И. Ленина, который, ласково улыбаясь, бдительно следил за всеми.

            – А зачем фарш обжаривать? – спросил Виталик, словно диплодок, высунув длинную шею из-за правого плеча матери.

            – Как зачем? Для вкусности. Так всегда делают.

            – Правда? – подозрительности в голосе Виталика было столько, что даже Васька требовательно мяукнул.

            – Конечно. Ты попробуй сырой фарш и попробуй жареный – какой вкуснее?

            Рука Виталика протянулась к миске с сырым фаршем, но была остановлена ударом ложки. Мать бдительность не теряла.

            – И правду люди говорят, что ты у нас странный какой-то.

            Кот согласно мяукнул.

            – От сырого фарша помрешь, неча хватать.

            – Кошки едят, – дуя на ушибленную руку, обиженно отозвался Виталик.

            – То кошки. Кошки и без штанов бегают – тоже хочешь без штанов бегать?

            – Нет, – он насупился.

            – А кошки – вурдалаки вовсе людей дерут. Так что не щелкай тут зря клювом и не мели языком мне под руку!

            Наступила тишина, разбавляемая только треском жарящихся блинов и шкворчанием жарящегося фарша.

            – Вроде как, блинов тут больше было? – выкладывая на стопку очередной блин из сковородки, сказала мать. – Ты не брал?

            – Кто? Я? – Виталик оглянулся по сторонам, будто ища кого-то.

            – Ты мне тут не придуривайся! Не в школе! Брал блин?!

            – Нет!

            – Подойди-ка сюда, – мать внимательно оглядела его губы, надеясь увидеть след от масла, которым смазывала каждый испеченный блин. – Ну да, вроде не ел. Показалось, может мне? – почесала затылок. – Или ты губы облизывал?

            – Нет!

            – Ладно, поверю на первый раз. Садись на место, нечего тут под ногами путаться – пыль гонять.

            Виталик вновь плюхнулся на табурет.

            – Стой! – вдруг пришла матери в голову новая мысль. – Ты коту блин не давал? Устроил тут коту Масленницу, растратчик!

            – Нет! Не давал я!

            Васька возмущенно мяукнул и помотал головой.

            – А ты молчи, образина четырехногая! – напустилась на кота мать. – Давно тебя пора удавить, дармоеда, как Матрену!

            Мать, нагнувшись, внимательно осмотрела деревянный пол, выискивая на нем масляные пятна. Свежих пятен не обнаружила, зато нашла под столом закатившуюся головку чеснока.

            – Во, и чеснок нашелся. Сплошная польза.

            Виталик что-то пометил в ежедневнике за 1986 год.

            – Что ты все время пишешь?

            – Надо.

            – Ну, ладно, пиши, Бог с тобой, убогий. Главное, красиво пиши, как я учила.

            Мать продолжила готовить.

            – А зачем ты опять блины обжариваешь? – вновь подозрительно спросил Виталик. – Фарш уже жареный, яйца уже вареные…

            – Я обжариваю, чтобы «конвертики» с фаршем получились, а то разваливаться будут.

            – Правда?

            – Отстань! Не хочешь – не ешь, сиди голодный.

            В дом вбежал всклокоченный и покрасневший папаша, на плече которого болтался галстук расцветки кожи молодого крокодила. Дико оглядевшись, лосем в гон, родитель скакнул на кухню.

            – Сидите, да? Жрете, да? – достав из кармана красный вымпел «Лучшему животноводу области», украденный на областном съезде, гулко высморкался в него.

            – Володь, что случилось?

            – Что, что? Пока вы тут чтокаете, там ваучеры какие-то сволочи покупают!

            – Как покупают! – ахнула мать, прижав ко рту кулак. – Кто, где?

            – Да уж не на кухне, – сварливо ответил папаша, и вроде как ненароком зачерпнув широкой ладонью фаршированный блинчик, стремительно забросил в рот.

            – А почем? – взяла себя в руки мать.

            – По сто рублев, – папаша округлил глаза. Блинчик был горячий, но запить было нечем.

            – Мало, мы за оформление по двадцать пять отдали, итого сотня, – быстро посчитала в уме мать. – Да и цена на нем написана десять тысяч.

            – Какое ни какое, а вспомоществование, – родитель, будто цапля зазевавшуюся лягушку, ловко ухватил следующий блин и под прикрытием вымпела-платка подул на него.

            – Володь, из-за трех сотенных мараться, стоит ли? Может подождем, и по десять тысяч сдадим?

            Виталик, глядя на все это, тоже воровато потянулся к блину, но не успел. Родители отреагировали стремительно: ложка в руке матери шлепнула сына по руке, а папаша, подхвативший со стола другую ложку, треснул сына по лбу.

            – Куда руки тянешь? – в унисон спросили родители.

            – А что я? – сморщился Виталик. – Батя вон…

            – Молод еще, отцу замечания делать, – отрезал папаша, под прикрытием платка забрасывая в рот остывший блинчик. – Не отвлекай, тут дело важное, – продолжил он, жуя.

            – Володь, по две «волги» за ваучер дают, – продолжила прерванный финансовый спор мать.

            – Две «волги»? Кто дает? Чубайс? Так он далеко. Да и сама посуди – по две «волги» это только нам надо восемь дать. Так?

            – Ну, так…

            – Так в одном нашем районе столько народа, сколько «волг» за пять лет не выпускают. Так?

            – Ну, так…

            – Значит, брехня про «волги». Надо продавать за живые деньги.

            – Володь, обманут нас.

            – Кать, что ты каркаешь как та дикая собака динго? Чего они нас обманут? Пошли – поторгуемся.

            – Чего, ничего. Как с рублями с Лениным обманули, не помнишь уже?

            История с железными рублями с Лениным была сродни яичной лихорадке, описанной Джеком Лондоном. Кто-то пустил слух, что за восемь таких рублей отдают кожаную куртку. Все начали охотиться за монетами. Некоторые умудрились набрать на целый гардероб, и папаша вызвался отвезти их в город. Сам я при этом не присутствовал, но ему как-то в пути удалось оставить доверчивых пассажиров без звенящего груза. Привезя обчищенных простаков обратно, через два дня с мешком рублей сам ринулся в город. Естественно, что никаких курток не получил и даже не смог найти того, кого бы советская нумизматика заинтересовала. Так мелочь и валялась в мешочке в чулане, служа матери грузом для засолки капусты.

            – Никто меня не обманул, – словно индюк, надулся родитель, – просто время еще не пришло. Вот увидишь, мы еще озолотимся, как тот Буратино на этих рублях. Я еще заполучу хорошую курточку из кожи козленка.

            – Вот возьми и закопай их – больше пользы будет.

            – Кать, ты не нуди, ты с умом к делу подходи. Давай с ваучерами разберемся.

            – Володь, по десять тысяч они стоят, а ты хочешь в сто раз дешевле отдать.

            – Вот пошли – там и поторгуешься.

            – Володь, главное суматохи чтобы не было. – Суетилась мать. – Лишняя суматоха нам ни к чему, внимание привлечет. Это нам и даром не надь.

            – Все будет без шума и пыли, не будь я Черный плащ. – Успокоил ее папаша.

            – И торгуйся активнее, а то обмишулят, как деревенского дурачка. Облапошат, как кот Базилио и лиса Алиса деревянного тупаря Буратино. Всучат тебе польское золото аль яичко сусальным золотом покрытое и будешь ходить, как тот дурачок по миру, искать глупее себя.

            – Я слышу нотки сарказма? Будь спок, меня не обмишулят, демоны! Я не гусь гапеевский! Поди попробуй меня возьми за рупь двадцать! Не грех обуть лоха, грех не обуть лоха! Я круче вашего Брынцалова! Я сам себя знаю! Я везде! Везде! Мой клюв тверд!

            – Зато разум зыбок. – Мать не упустила случая уязвить супруга. – И когда деньги будешь брать, будь аккуратнее: вдруг спидоносы – наркоманы. Уколют незаметно иголкой от шприца и все! Либо СПИД либо гепатит обеспечен!

            – Катерина, не нагоняй понапрасну жути!

            – А что не нагоняй? В городе в каждом подъезде зараженные шприцы валяются! А еще наркоманы – спидоносы лезвия от бритв своей кровью мажут и в лестничные перила вставляют – чтобы приличных людей заражать!

            – У нас нет ни подъездов ни перил.

            – Только это нас по сю пору и спасает. – Перекрестилась мать. – Только это, да еще Божий промысел. Но на Бога надейся, да сам не плошай.

            – Я не сплошаю. Ты меня знаешь.

            – Именно это меня и беспокоит. Я погляжу. Давай Виталика с Витькой спросим, чтобы они не думали, что мы ими помыкаем, там же и ихние ваучеры тоже.

            – Давай. Гога, позови Гусену.

            Виталик пришел в комнату, где я сидел и мирно паял приемник по схеме из журнала «Юный техник».

            – Витек, пошли, батя зовет.

            – Зачем?

            – Ва-у-че-ры, – открыв вытертую до серости когда-то красную коленкоровую обложку ежедневника, прищурив за очками левый глаз, старательно прочел брат, – продавать будем.

            – Ладно, пошли.

            Притопали на кухню, где папаша с шариковой ручкой, которой очень гордился по причине того, что в ней были вмонтированы электронные часы, на куске газеты «Правда» доказывал матери математическую невозможность получения «волг».

            – Витя, отец предлагает ваучеры продать, – сходу сказала мать.

            – Зачем?

            – Как зачем? – поднял глаза от газеты папаша и спрятал ручку, которой когда-то гордился первый секретарь райкома, в нагрудный карман пиджака. – Деньги будут.

            – Давайте лучше приватизируем что-нибудь.

            В наступившей тишине за спиной по бумаге противно заскрипела ручка – брат конспектировал новое слово.

            – Господи! – всплеснула руками мать. – Муха – Миклухо! Вырастили приватизатора на свою голову! Вскормили трубадура перестройки! Породили помощника для рыжего Чубайса!

            – Последний иудей встает из-за холмов, – презрительно скривился папаша. – Пригрели змею на груди – пооблысели все, – он вытер вымпелом пот с обширной лысины. – И это сын бывшего коммуниста?! Семьдесят лет формировали УСКОМЧЕЛа[1] в стране, а вышло воно что.

            – Много мы им воли дали. Надо было пороть день и ночь, как Сидоровых коз, как крепостных на конюшне! – яростно сказала мать. – Пора заканчивать коту Масленницу! Что ты городишь, тинейджер?

            – А что тут такого? Они же для приватизации, – не понял я. – Это же наши с Виталиком ваучеры и мы должны сами решать, как с ними поступить. Нет?

            – Не смей выражаться! – мать начала стучать ложкой по столу. – В жопу засуну перо, как Шарлю Перро, и вылетишь отсюда на сраном венике, как в Америке! Вылетишь из дома как драный ваучер! Совсем распустился!

            – А что я?

            – Чему ты брата учишь?

            – Чему?

            – Ты мне не гордыбачь тут, а то станешь сутулым! – мать, видя, что не дотянется, метнула в меня ложку. Я пригнулся, и ложка угодила Виталику в лоб. – Думаешь, если рыжий, то, как Чубайс, умный, да?

            – Чуть очки не разбили, – обиженно отозвался Виталик и на всякий случай отошел подальше в прихожую, где затаился, словно матерый енот – трупоед.

            – Ты мне еще повыступай тут! – Выкрикнула мать. – Вообще очки отберу! Или устрою «крокодилище»!

            «Крокодилище» – пытка, придуманная матерью. Она начинала долбить провинившегося по голове оранжевым томиком «Водители фрегатов» Н. Чуковского. А «крокодилище» потому, что путала Николая и Корнея Чуковских. «Доктора Айболита» очень любила и когда лечила нас от травм, то всегда цитировала. А лечить она любила: насыпала на ночь горчицу нам в связанные бабушкой Дуней носки или с силой запихивала намыленный хозяйственным мылом палец в ноздрю чихнувшего.

            – Значит так, – словно поющий гиббон, тяжело вздохнул папаша. – Вижу, у вас мозгов еще нету для соображения по таким важным, как говорится, глобальным вопросам, поэтому ваучеры мы продадим. Черного плаща слушайте, а то вымрете, как трилобиты.

            – Да зачем их продавать? Умные люди могли бы такого с ними провернуть! – пытался доказать я родителям.

            – Например, Гусена? – с надменным, как индюк-производитель, видом спросил папаша.

            – Можно колбасню приватизировать в райцентре или мебельную фабрику…

            – Ты что, как Леня Голубков, партнером стать хочешь?.. – закричала мать.

            – Погоди, Катерина. Известно людям с давних пор: я не халявщик, я – партнер. Кому они нужны? Одна морока. А так получим живые деньги, и немалые, между прочим.

            – Это сколько?

            – Четыреста рублей! – он воздел палец. – Почти полтыщи одним махом!

            – Триста, – поправила мать. – Мы же за оформление платили.

            – Ну вот, и сотню свою за оформление вернем, – закивал головой и придал галстуку необходимое положение.

            – Колбасня лучше, чем четыреста рублей, – стоял я на своем. – Или мебельная фабрика.

            – Чем?

            – Они стулья на Запад продают – за валюту.

            – И где ты эту валюту обменяешь? Не городи чушь! И вообще, даже. Допустим, дали бы тебе колбасню приватизировать. Допустим. Ты что же думаешь, ее тебе так и оставят? Не будь наивным! Государство даст тебе жирок нагулять, а потом объявит приватизацию незаконной или нарушения какие накопает и все! Вернет колбасню себе, то бишь, национализирует. Понимать надо! НЭП вспомни – по сути, такая же картина была. Так что лучше продать эти бумажки от греха подальше, да деньги и припутить. Или просто припрятать… Согласен, Гусена?

            – Согласен, – кивнул я, признавая правоту папашиных аргументов.

Что-что, а нюх на поживу у него был неплохой, следует признать.

            – Решено. Собирайтесь, всей семьей пойдем. Будете учиться коммерцию вести.

            – Володь, главное, чтобы не обманули нас, – начала суетливо метаться по дому мать. – Герани от сглаза взять и огурцов соленых…

            – А вы чего не собираетесь? – папаша начал жадно пожирать оставшиеся без контроля блины.

            – А что нам собираться? Мы собраны, – ответил я.

            – Тогда выйди из кухни. Некультурно в рот другому человеку смотреть, когда он ест.

Я вышел в прихожую, где Виталик подслушивал папашино чавканье. Пока мать собралась, родитель уже сожрал все фаршированные блины, все блины, которые еще не успели стать фаршированными, фарш, яйца, зеленый лук, подорожник и мирно сидел, довольно мурлыча себе под нос:

            – А вместо секса пламенный мотор.

            – Володь, а блины где? – зайдя на кухню, не поняла мать.

            – Блины? Какие блины? – оглянулся по сторонам. – А, блины? Твой Васька – подлец, сожрал.

            – А ты куда смотрел?

            – А что я? Сама кинула блины, ушла, ничего не сказала… Я сидел, думал, а кот…вот…развела тут, понимаешь, катавасию… И вообще, пошли быстрее, а то уедут.

            – Пошли. Дети вперед!

            – Ваучеры взяла?

            – Да.

            – А паспорт?

            – Да. И детей свидетельства о рождении тоже.

            – Мне тоже надо кое-что взять, – пошел в спальню и вернулся с ружьем и патронташем «бурский пояс», на котором болтался здоровенный десантный нож в металлических ножнах.

            – А ружье зачем?

            – Мало ли? Четыреста рублей… – набросил на плечи бурку и напялил полковничью папаху, происхождение которой для всех нас было покрыто глубокой тайной.

            Мы загрузились в машину и по горячему пыльному проселку, повернув напротив клуба на асфальт, вдоль длинной липовой аллеи, доехали до конторы, перед которой стояли белые «жигули» – «копейка» с тремя крепкими парнями в спортивных костюмах – покупателями ваучеров. Возле «жигулей» клубились деревенские жители, прикидывающие продавать или нет. Папаша, будто случайно, поставил машину так, чтобы перекрыть покупателям возможность уехать. Мы все чинно выгрузились, кроме Виталика, затаившегося в машине и наблюдающего оттуда, и стали изучать обстановку.

            – Обманут вас всех, убогие, – рецидивист Рохля в компании верного друга – деда Бушуя и его собачонки Каштанки вальяжно сидел на лавке, поприплевывая семечки и куря душистый самосад.

            – Чего нас обманут? – не понял механизатор-передовик Коля Печуркин. – Сто рублей деньги хорошие.