СВЯТЫНЯ

По окончании Литургии из храма вместе с другими прихожанами вышли две женщины средних лет.
— Давай подадим, — Галина Сергеевна кивнула на двух лохматых мужиков в потрёпанной одежонке, просящих милостыню возле церковной ограды.
Женщины подошли к ним.
Елизавета Николаевна вынула из сумки кошелёк, высыпала из него на ладонь монеты и стала их пересчитывать. А Галина Сергеевна быстро подала обоим нищим по десятирублёвой купюре и посмотрела на подругу:
— Не будь скупердяйкой, отдай им всю мелочь.
— Ну да, — покачала та головой, — мне ещё стиральный порошок нужно купить, мыло...
 
... По дороге домой Елизавета Николаевна обратилась к подруге:
— Галя, ты поможешь мне её повесить? — она кивнула на свёрток, который держала в руках.
— А твой-то что, разучился молоток в руке держать? Или опять запил?
— Дело не только в водке. Он вообще иконы на дух не переносит.
— Слушай, как ты с ним живёшь?
— Как в аду... Знаешь, в молодости у нас с Виктором было много общего. И в кино мы с ним частенько хаживали — порой на откровенную пошлятину; и, чего греха таить, весёлых компаний не чурались, с выпивкой и танцульками. Я ведь тогда христианкой только по названию была — ну, там в воскресную службу свечку поставить, молебен о здравии заказать... Да и он вроде бы не против моей веры был, только посмеивался надо мной — мол, отсталая я, тёмная... А уж любил меня! Цветами прямо задарил... Но когда пить начал, всё круто изменилось: ни помолиться при нём, как следует, ни иконку в дом принести — брюзжит, как старый дед... Сквернословие его, бредни пьяные — надоели хуже грыжи. Веришь, несколько раз порывалась от него уйти; да ведь пропадёт без меня: ни постирать себе, ни сготовить, даже разогреть не умеет...
— Нужно терпеть, Лизонька. Иного пути в Царствие Небесное, как только через Крест, не бывает.
— Откуда нам это знать, — вздохнула Елизавета Николаевна. — Просто надо жить по совести, а там как Бог даст.
— Тебе, подружка, надо почаще Евангелие да Святых Отцов читать. Тогда и сомнений не останется.
— Да всё времени не хватает...
— Как у Марфы...
— У кого?
— Притча есть такая, о двух сёстрах — Марфе и Марии. Первая принялась угощение Спасителю готовить, когда Он у них остановился, а вторая села возле Него и стала слушать Его проповедь. И Христос похвалил её за это. Сказал, что Мария о своей бессмертной душе заботится, а Марфа думает о тленном...
 
... На звонок никто не вышел. Елизавета Николаевна открыла ключом дверь, и женщины вошли в квартиру.
— Может, спит? — шёпотом спросила Галина Сергеевна. И прислушалась: — Нет. Кажется, одни...
— Ну и слава Богу, — обрадовалась Елизавета Николаевна. — Сейчас икону повесим и чайку попьём.
Женщины разделись и прошли в комнату.
Елизавета Николаевна развернула бумажный свёрток и, взяв в руки довольно увесистую деревянную
икону с изображением Спасителя, просияла:
— Благодать-то какая, чувствуешь? Особенно сейчас, когда её в церкви освятили...
— Красивая, ничего не скажешь...
— Отец Николай — иконописец от Бога... Слушай, дай мне его адрес. Жива буду, в следующий отпуск обязательно поеду к нему в Загорск, полюбуюсь на его работы.
— Сейчас... — Галина Сергеевна направилась в прихожую, где висело её пальто... Минуты две спустя возвратилась растерянная: — Ума не приложу, куда записную книжку подевала... Скорее всего, дома оставила. Вернусь, выпишу тебе адрес на листок и к следующей службе принесу, ладно?..
Елизавета Николаевна нашла молоток, гвозди; но едва женщины стали примерять, где повесить
икону, входная дверь заскрипела и в прихожей раздались шаги.
— Никак твой явился... — с сожалением покачала головой Галина Сергеевна.
И тут же в комнату вошёл мужчина с густой щетиной на опухшем лице.
— Наконец-то... — обратился он к Елизавете Николаевне. — Я уж думал, ты в своём молельном доме снова до обеда пробудешь... Дай тридцатку, позарез нужно.
— Опять горит? Только вчера зарекался...
— В последний раз, клянусь. Хотел у Лёхи занять; да его, как назло, дома нет. Куда он с утра подался?
— Поди-ка туда же, куда и ты намылился... Тебе же было сказано: денег у меня нет.
— Ладно прибедняться. Забыла, сколько я тебе отпускных принёс?
— А сколько из них уже пропил, не помнишь? Хочешь, чтобы мы, как в прошлый месяц, одни сухарики грызли? А ведь у тебя язва... Здоровье своё изуродуешь, душу погубишь. Каким перед Богом предстанешь, подумай.
— Хватит мне лапшу на уши вешать. Ты мои пять с половиной тысяч в момент подхватила, я даже глазом не успел моргнуть...
— На водку не дам.
— Не твоё дело, на что я свои кровные потрачу. Я же к твоим грошам не лезу!
— Да ведь жрать-то ты с меня потребуешь!
— Обойдусь... Гони три червонца!
— Повторяю, нет у меня денег, я почти всё истратила...
— Куда?
— А куртку зимнюю тебе купили, а холодильник отремонтировали...
— Всё равно ещё много оставалось...
— Разговор окончен. Я и так из-за тебя греха на душу много взяла.
— Да ты что, мне назло?.. — Виктор подступил к жене и попытался схватить её за плечо.
— Но-но, ты не очень-то руки распускай, — вступилась за подругу Галина Сергеевна.
— А тебе чего здесь надо, пошла отсюда!
— Совести у тебя нет, ты же Лизе всю жизнь испортил!
— Галя, не надо, — посмотрела на подругу Елизавета Николаевна.
— Это я ей испортил? — глаза у Виктора загорелись. — Ничего себе заявочки! А не наоборот?!. В девках и спеть, и сплясать могла... А теперь ни в гости не сходить, ни в кино... Я уж про постель молчу: пост, видите ли, у неё...
— Витя! — Елизавета Николаевна покраснела.
— ... Платок старушечий на себя напялила... Да настоящие бабы такой причесон наведут и губки накрасят — под ложечкой засосёт, когда их увидишь! А эта в монашку себя превратила, только молится да молчит... На фига мне такая баба сдалась!..
Елизавета Николаевна опустила голову.
— Не тебе её судить, — ответила Галина Сергеевна. — Она по заповедям живёт, спасается... А вот тебе от Бога точно достанется. Эх, и повертишься тогда вьюном, запоёшь соловушкой — только поздно будет!
— Да пошла ты со своими бреднями знаешь куда! Фанатичка, как и она!.. — Он кивнул на жену. — В последний раз спрашиваю, — обратился он к Елизавете Николаевне, — дашь тридцатку? Или я... — он схватил молоток, — расшибу твою маляву к едрени фени!
И мужчина метнулся по направлению к табуретке, на которой лежала икона, принесённая женщинами из церкви.
— Виктор! — встрепенулась Елизавета Николаевна.
— А вот этого не смей! — Галина Сергеевна преградила ему путь. — Я тебе за это глотку перегрызу!
— Чего-о? — протянул мужчина. — А не хочешь, сейчас тебе башку проломлю — вот этим молотком!
— Ну проломи, проломи! — вскрикнула Галина Сергеевна. — Я за Бога умру, а вот ты на чью радость подыхать будешь?!.
— Прекрати! — Елизавета Николаевна бросилась к мужу и выхватила из его руки молоток. — Совсем очумел?!.
— Ты мне дашь на чекушку или нет?
— С сегодняшнего дня ты от меня не получишь ни гроша! Хватит! Я сама виновата, довела тебя своими подачками! Да ведь жалела; думала, опохмелится человек и одумается... А бесы только смеялись надо мной... Иди вон. Придёшь пьяный — не пущу на порог, так и знай! Будешь в подъезде ночевать. А начнёшь буянить — позвоню в психушку.
— Вон как заговорила! В психушку? Ладно...
Виктор кинулся к окну, быстро открыл обе правые створки и встал на подоконник.
— Ты в своём уме?! — бросилась к нему Елизавета Николаевна. — Восьмой этаж!
Но он, словно пушинку, оттолкнул жену от себя. Та не удержалась на ногах и упала.
— Вот тебе моё последнее слово: сейчас же возьмёшь молоток и раздолбаешь свою святыню, — мужчина кивнул на икону, лежащую на табуретке. — Или я прыгаю вниз. И я не шучу. Считаю до трёх. Раз...
— Виктор, опомнись! — Елизавета Николаевна поднялась с пола, держась за разбитую губу.
— Два...
— Галя, — умоляюще посмотрела она на подругу.
— А что я сделаю... Дурень, ты же прямо в ад полетишь, без остановок...
— Три... — Виктор сделал шаг вперёд, поскользнулся и... повис, ухватившись за створки окна.
Елизавета Николаевна вскрикнула и закрыла лицо руками... Затем с ужасом посмотрела в сторону окна, где кряхтел её супруг и виднелись лишь его голова и руки.
— Галя, сними его... — плаксиво проговорила она.
— Чтоб он меня с собой утащил?
— Витенька!..
— Руби, ну! — Мужчина громко застонал. — Не могу больше! — Он разжал ладонь и повис на одной руке. — Падаю!.. Мама!..
Елизавета Николаевна схватила молоток и ударила им по иконе. Галина Сергеевна на мгновение оцепенела... Затем схватила подругу за руку:
— Ты... рехнулась!. Ты спятила! — Она захлебнулась от негодования. Затем посмотрела на икону: в середине её была широкая вмятина, от которой в разные стороны отходили извилистые трещины...
Виктор подтянулся на руках, опёрся коленкой о подоконник и ввалился в комнату. Поднялся, глянул на икону, затем на жену и расхохотался:
— Вот это монашка!.. Вот это я понимаю!.. А ещё молится по утрам!..
Галина Сергеевна, заподозрив неладное, подошла к окну и глянула вниз:
— Строительная люлька... — Она обернулась к Елизавете Николаевне: — Он тебя, дуру, разыграл!..
Мужчина продолжал хохотать; а Галина Сергеевна, с ненавистью посмотрев на подругу, перекрестилась на разбитую икону и пошла в прихожую... Когда входная дверь за ней закрылась, Виктор подошёл к супруге:
— Ну, поиграли в святош и ладно. Дай опохмелиться...
Он запустил руку в карман её кофты и вынул оттуда кошелёк. Сразу повеселел:
— В последний раз, Лизок, поверь... Вот, беру тридцать рублей и ни копейки больше. — Он показал жене купюры и, положив кошелёк на стол, поцеловал её в щёку.
Лицо Елизаветы Николаевны побледнело, губы задрожали... Когда муж вышел из квартиры, она стояла несколько минут, не смея шелохнуться... Наконец, положила молоток на пол и, пошатнувшись, опустилась на колени:
— Не за себя прошу, Господи, не смею... Пощади раба Твоего Виктора, не вмени ему во грех его поступок. Ибо это я во всём виновата... крепко виновата...
Из её глаз брызнули слёзы:
— Пустобрюхая я... на всю жизнь... и скрыла это от него ещё до свадьбы... Думала, привыкнем друг к другу, тогда легче будет правду перенести... А после струсила, так и не сказала ему... Теперь понимаю, какой великий грех на мне. Ведь если бы он женился на другой и у него был сынок или дочка, он бы не запил! Это он с тоски к рюмке потянулся, я это чувствую! — Елизавета Николаевна всхлипнула. — Да и прав он, какая я ему жена. Сколько лет он от меня слова ласкового не слышал, только ругань одну да упрёки... Это я сердце его каменным сделала. Как-то в мороз он синиц на балконе принялся кормить; так я на него, как бешеная, заорала — мол, квартиру застудишь... Когда молитву читала, дверь за собой закрывала; а нужно было, чтобы он слышал... слышал... Может, слово святое растопило бы его душу... Как же так получилось, что я стала шарахаться от него, будто от чумы? Ведь мы же с ним венчанные... Прости меня, Господи, за его душу... А за это... — она посмотрела на разбитую икону, — знаю, нет мне прощения, я и не молю о нём...
Она перевела взгляд на фотографию, висевшую на стене, где они с Виктором, ещё молодые, стояли с букетами цветов и, обнявшись, улыбались... Перекрестила её, поклонилась... хотела ещё что-то сказать, но не смогла — душили слёзы...
 
... А Галина Сергеевна, выйдя из подъезда, тут же направилась в сторону храма, в котором они с Елизаветой Николаевной только что были на Литургии. Губы её тоже дрожали; она почти беспрерывно шептала:
— Господи, виновата я перед Тобой, что не разглядела вовремя богохульницу, что не смогла уберечь икону Твою Святую от греха кощунства! Отрекаюсь я от этих двух слуг сатаны в человеческом облике и дел их мерзких! Господи, прости меня, грешную...
Недалеко от церкви она увидела всё тех же двух нищих. Только теперь они сидели возле гаража и раскладывали на газете продукты.
Галина Сергеевна подошла к ним и протянула каждому по монетке.
— Благодарствую... — ответил один из них.
Другой положил денежку в тряпичный мешочек, в котором Галина Сергеевна разглядела уголок маленькой книжицы с бардовой обложкой.
Женщина продолжила путь... но вдруг остановилась: «Кажется, моя записная книжка... Как она к ним попала? Неужели спёрли?»
И она сделала несколько шагов по направлению к тем же мужикам, сидевшим за углом гаража и потому её не видевшим.
— Слушай, откуда у тебя такой красивый блокнотик? — услышала Галина Сергеевна голос одного из них. И остановилась, прислушавшись.
— Да у этой бабы сегодня из кармана выпал, когда она нам червонцы доставала.
— Надо было ей вернуть, нехорошо так...
— Ага, чтобы она нас ворьём посчитала? Знаю я, чем подобное заканчивается...
— Брось, она женщина добрая, раз подаёт...
— Причём не только здесь. Видел я её и возле Успенского, и у Княгининского... Подаст, отойдёт в сторонку и вот в эту книжицу записывает, какую сумму всучила. Сейчас покажу... Видишь?.. А в соседней графе умножает это число на семь...
— Для чего?
— Писание нужно знать, дурья башка. Господь обещал милостивым воздать седмерицею. Вот она, видать, свой будущий прибыток и подсчитывает...
Галина Сергеевна выскочила из-за угла гаража с побагровевшим лицом.
— А ну, дай сюда! — Она резко выхватила из руки бородатого мужика свою записную книжку. — Получил своё — и чеши отсюда, пока хворостиной не погнала!.. Ишь, пристроились — задарма хлеб жевать!..
И она быстро направилась в сторону храма...
Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 5
    5
    132

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • max_kishkel

    "И в кино мы с ним частенько хаживали"

    Не могу поверить, что так говорят или говорили женщины средних лет.

  • notkolia

    Мда....

    Зачем то я это прочитал...

  • moro2500

    не, сорян, не осилил.. но я старался. ощущение, что смотришь сериал про слепую ведунью, или типа того.. переключил, кароч..

  • plot

    Ваще очень интересно, но  не очевидно происходящим в рассказе, а тем что спрятано за двойным дном современного квазирелигиозного самосознания об-ва.  Чтобы понять  скртытй сарказм и печаль  автора следует быть в теме православного миропонимания, риторики, традиций и надежд. 

  • natashka

    Почти притча получилась.