БАБЬЕ ЦАРСТВО

БАБА (замужняя женщина). Общеслав. Возникло в детской речи как удвоение слога ба (ср. подобные ма-ма, па-па, дя-дя и т. д.). Исходное значение «бабушка». Бабка, бабушка, бабуля. Суть, женщина.

Пролог

Усталость тела, горькая, как хина,
Поэцкий разум цепкий, от сохи.
В нём чей-то плач, венчания, годины,
Белила с сажей, холст из пестрядины,
Земля и небо, проза и стихи.

Вчерашний путь оплаканных погостов,
Далёкий берег, тайная слеза.
Века падений, миллиметры роста,
Никчемный стёб, заветренные тосты,
Послушных дев хмельные голоса.

Ах да, забыл. Была и будет Кама,
Есть старый город, нищий мой приют.
Струятся годы в выгребную яму,
Молчат хореи, поседели ямбы,
И в томных рощах коршуны поют…

Станция Лёвшино

В тех краях, где снегом запорошенный
Спит Урал, опорный край страны,
На холме живёт посёлок Лёвшино,
Погружён в безоблачные сны.
Говорят, от злого моря Камского
Бросив скарб, погосты и дома,
Он ушёл, браня вождей неласково,
(Лучше в гору, чем кормить сома).

Промышлял плотами, рыбной ловлею,
На войну ходил в суровый год.
Дорожил, как вся Россия, волею,
То есть жил, пахал и сеял. Вот!
Креозот вдыхая, как амброзию,
Не суша от хвилософий мозг,
Охранял державу «Паровозию»
На стальном пути в Горнозаводск.

Восхвалял седых вождей радения,
Бился с целиной и кривизной.
Праздновал в апреле дни рождения
Дедушки с базедовой женой.
В Первомай ходил на демонстрации
С непокрытой гордой головой
И носил, как должно, декорации,
Бровеносца с хитрою братвой.

Обсуждал с женой на кухне новости,
По ночам расшатывал диван.
Свято верил в дело «Кумачёвости»
Эдакий с хитринкою Иван.
Тешил блуд, бухал, бока пролёживал,
Чист душой, в пожизненной грязи.
В общем, жил посёлок, помним — Лёвшино,
Крохотная пуговка Руси.

Куколка

«Может быть на танцы? Нет, не танцы»
Институт, весна, тридцать седьмой.
Верочке Бубновой восемнадцать.
Целых восемнадцать. Боже мой!
Встать, собраться, улетают годы,
Но отец не любит слабины.
И какие могут быть фокстроты,
Да ещё в преддверии войны?

Вон же в переулках шепчут люди:
Муссолини, Франко, мир горит!
И война, она, наверно, будет,
Даром что ли чуть не пал Мадрид?
Первомай промчался, но без шуток,
Вещие ночами бродят сны.
Прилетал отец на пару суток
С новой «латкой» в области спины.

                ***

Вера хороша, в еврейских генах
Очи, стать бурлящая вином.
Про таких толкуют — Королевна!
За такими парни табуном.
Сколь красавцев, стоя под порогом,
От любви сгорали, как в огне,
Но одна проблема — недотрога!
Принца ждёт на розовом коне.

Та же мать ворчит, оберегая,
Для неё важней учёба, дом.
Выучись, раскройся, дорогая.
Разум, дочка! Сердце на потом.
Кров и материнство, знают люди,
Неизбежный и великий крест.
А парней, поверь мне, не убудет,
Вона, истоптали весь окрест.

И не прекословь, белёна, маме.
Ишь, крапива! Жжется, только тронь.
А весна цвела на вольной Каме,
Распевала звонкая гармонь.
Плакал «страдивари» из-за печки,
В окна барабанили дожди
И щемило девичье сердечко,
Обмирая в трепетной груди.

Нравы

Тридцать седьмой, по-сталински советский, Валерий Чкалов, полюс под винтом. Уже расстрелян некто Тухачевский и Франклин Рузвельт входит в Белый дом.
Изнемогая, падают умельцы в НКВД. Даёшь по трупам план! Переселяют горестных корейцев с Дальневосточья в знойный Казахстан.
Из-под Челябы вышел первый трактор, упал Нанкин под джаповской пятой. Грядёт война. Де-юре и де-факто, и пахнет воздух кровью и бедой.

Наряды

Тридцать восьмой, районная газета,
Письмо вождям, колхозниц «Светлый стан»:
— Спасибо Вам за блузки маркизета,
За креп-жаккард, за тот мадаполам!
Мы ж до Октябрьской, надрывая спину,
На толстопузых горбились селом
И одевались в тканый холст-новину,
Пущая рюш горбатым подолом.
Теперь и ситец и сатин в избытке,
Костюм из шерсти, юбочки плиссе.
Эх, кто бы знал, какая это пытка,
Одежда женщин с меткою «Как все».
И мужики у нас теперь лучшее,
Орлы, красавцы, хоть сейчас в полёт.
Вон как радеет та же «Москвошвея»,
И «Нариман» от них не отстаёт.
А мы ж для Вас и лён, и хлеб, и просо.
Помрём на пашне, чтоб страна жила.
Спасибо Вам от тружениц колхоза,
Мы как бы люди, только из села.

По 58й

Обыск! Обыск? Вздрогнули бараки,
Плыли слухи пеной по воде.
Шпионаж! Не правда, это враки!
Ведь Бубнов — майор НКВД?
Враг народа, как же так, ребята?
А Мадрид, а раны, ордена?
И глазели люди в щель ограды,
И молились женщины без сна.

Верочка растеряна, бессонна,
Бог, ты где? Ты, верно, слишком стар.
Увезли отца, и хоть бы в зону…
Мать слегла. Сердечница, удар.
Взгляд всё тот же, бесконечно добрый,
Но дрожит холодная рука.
Следователь, милый словно кобра:
— Помолитесь, бабы за … врага.

После были долгие допросы:
С кем дружил, и кто ходил к отцу.
Крик душевный, материны слёзы,
Жизнь и смерть у края, на весу.
Верочку не били. В кои веки.
Но словами крепко заплели.
Понимали всё же, дочь коллеги,
Чтя расклад о круглости земли.

Мать лежала, склянки и таблетки,
И всё так же плакала тайком.
Пух срывался с тополиной ветки,
От жд взрывалась ночь гудком.
Провожали маму полным курсом,
Весь мехмат, за много долгих лет.
А отец, он так и не вернулся,
Где-то встретив пасмурный рассвет.

Нравы

А жизнь текла, как рожь в осеннем поле, иная власть, иные времена. Уже прошли бои на Халхин-Голе и завязалась Финская война.
Шатался глобус, приближаясь к кризу, из древних недр рождался страшный гул. Но Риббентроп уже поставил визу, и Вячеслав ответно подмахнул.
Притихли в рощах злые батареи, но по экранам шли в руке рука. Алейников и друг его, Андреев, в «Большую жизнь».
Казалось на века.

Над Камой

Вот так легко, для жизни это пшик,
(Прилёт, отлёт с весеннею водою)
Отец и мать ушли, как миражи,
Оставив Веру круглой сиротою.
Оставив домик с астрами в окне
И облигаций пачку разноцветных.
Ну, эти да! Подспорье к седине,
Чтоб развлекаться в старости безбедной.

Учёба, дом, ни танцев, ни подруг,
Замкнулась дева в горе одиноком,
Попав в бездарный и печальный круг.
Так минул год, а это, братцы, много.
И по весне, когда звенит вода,
Неся в овраги снеговую кашу,
Вздохнул Господь, смутившись от стыда,
Послав девчонке машиниста Сашу.

Мужик был молод, но уже видал
И Крым, и Рим, и звонкие медали.
На паровозе вдоль страны летал,
Водя составы по гремящей стали.
Курил махру в цигарке из «Труда»,
Говел от бражки, не хранил дурного.
Ступал кирзой в чужие города,
Кляня Европы непечатным словом.

Был месяц май, над Камой сатанел
Пернатый птах. Живьём, не под фанеру.
И наш Санёк, увы, остолбенел,
Увидев Веру. Нашу с вами Веру.
Пришла в движенье вечная игра,
Глаза в глаза, застыли мир и звуки.
Пришла Любовь, ну, стало быть, пора?
Ушёл поэт, заламывая руки.

Кривотолки

Они гуляли, трепетно и странно,
Без обжиманий, без постельных сцен.
Был терпелив наш паровозный Сана,
А кровь бурлила в коридорах вен.
А кровь несла надежу, перспективы
И много счастья на ближайший век.
Москва спускала в массы директивы,
Звучал и значил Русский Человек.

Он ей травил про дальние поездки,
В Тюмень, Свердловск, затерянный Сургут.
Она о Гейне, Блоке, вальсах Венских.
Летел с реки хмельной буксирный гуд,
А по стране, в смешках топорных лезвий,
В ночных арестах, хохотаньи зла,
Ползла молва о череде репрессий
И о «Врагах», которым несть числа.

Копила мясо кузница Гулага,
Народ страшился бериевской тьмы.
И хохотали зоны Ныроб-лага,
Им отвечали тюрьмы Колымы.
Крепчал фашизм, ведя народы к бездне,
Жила страна надеждой и Москвой.
Но «Чёрный ворон» был давно не песней,
Уже не пелось «ворон, я не твой».

Ушёл кураж, осталась боль во взоре,
Российский дух, он преизрядно сдал.
Старел в Кремле былой палач из Гори,
Из Мерхеули демон расцветал.
Так экстерьер добили и породу
Перед войной, огнём — погоно-пад.
И наша Вера, дочь врага народа,
Ушла из «Педа» нянечкой в детсад.

Но я отвлёкся, бучи и свершенья
Сердцам влюблённых — талая вода.
Так Саша сделал Вере предложенье,
И та, растаяв, отвечала: « Да!»
Текла река в бездонные закаты,
Был поцелуй, прошла искра, контакт!
И это было здорово, ребята.
Влюблённых Бог целует, это факт!

Нянечка

Много в жизни чёрного, ой много!
Но довольно жалостных тирад.
Кто из вас, скажите ради Бога,
Не ходил до школы в Детский Сад?
Не могу об этом без любови,
Вспоминая с долею тоски:
Суперзапеканку из моркови!
Манной каши скользкие комки.

Те года окрашены весною,
Там всегда цветенье и покой.
Прятки, догонялки, чурнимои,
С Анны Ванны доброю рукой.
Помним, от Таймыра и до Кушки,
Шли утрами в солнце и грозу.
Девочки, смешливые толстушки,
Мальчики с козявками в носу.

Верочка при деле, важном деле!
Глаз да глаз, проныры и вьюны.
Детвора. А как же вы хотели?
Каменщики будущей страны!
Вырастут, войдут в святое завтра,
Грозный атом укротят в руках.
Нынче же все скопом космонавты,
Чкаловы, летящие в веках!

Каждый Хомо! Нет обыкновенных.
Личный путь сквозь мира бытиё.
В каждом сотня крохотных Вселенных,
Солнце персональное. Своё!
И догляд за чады, нет минуты
для себя. Кипит восторгом грудь.
Бог с ним, отлучённым институтом,
Верочка нашла свой Главный Путь!

Солнышко во дворе,
а в саду тропинка.
Сладкая ты моя,
ягодка малинка…

Нравы

Пишу и чую, зреет антипатия, к тем временам насыщенным тоской. Сороковой, и наши входят в Латвию, расстрел поляков, словно в лоб доской.
В Союз Республик входит Бессарабия, поёт с экрана Петя Говорков. Бывали годы, где цвело безбабие, грядёт война,  этап без мужиков.

Свадьба итд

Жарким был тот май сорокового,
Отшумела свадьба, отцвела.
Верочка, стройна и черноброва,
Думала не долго — понесла.
Сашка ликовал,  жива порода!
Верочка нагуливала вес
И через недолгие полгода
Родила девчушку. Вот те крест.

За полгода? Мама дорогая!
Ты не веришь, друг? Угомонись.
Вона жён спросите, что бывает?
Хором скажут — да почти всю жись…
Ну да чёрт с ним, главная услада,
Дочь, вершина данного угла.
Так явилась маленькая Ада,
В память мамы, что не дожила.

Сашке что? Поездки, перегоны,
Паровоз, дымящий в неба флаг.
Здесь же слёзы, ноченьки бессонны,
Рукотворный маленький ГУЛАГ.
В паровозе, всё равно, что в танке,
Кинул в топку и огнём гори.
Ну, а тут опрелости, ветрянки,
В общем, удовольствий тридцать три.

Здесь бы победитовые нервы,
Опыт тоже, где его возьмёшь?
Скоро Новый грянет. Сорок первый,
И крутиться надо, хошь не хошь.
Саньке вон закончить тёплый свитер,
Обметать пелёнки для Адель.
В новостях опять мелькает Гитлер,
Жмёт Европу. Дело трёх недель.

В общем, всё не просто на планете:
Недороды, войны, геноцид,
Только Ада всё пелёнки метит.

Цыганы

Март, ручьи, сосульки хулиганы,
Садик в трансе, новый геморрой:
Говорят, приехали цыганы,
В тот барак под Банною горой.
Их вожак, суровый до блевоты
(Вот что значит крепкая рука),
Всех своих пристроил на работы,
Повелев садиться на века.

Мамки, упакованные в злато,
К директрисе провели налёт.
Так в Саду явились цыганята,
Шустрые, как весь цыганский род.
Верочка пока не на работе,
Дочка занимает каждый миг.
Саня приезжал как раз к субботе,
Понавёз игрушек, ярких книг.

Подивился на горластость Ады,
Похлебал ухи покою рад.
Укрепил подгнившую ограду
И повёл состав под Сталинград.
И тотчас, как будто по заказу,
Дождь, небес связующая нить.
Прокричал буксир, плотами связан,
С перелесков отвечали — Пиииить!

В воскресенье ж, утром спозаранку,
Разодеты в яркие шелка,
Постучались к Верочке цыганки
И давай трещать в два языка.
Расхвалили маленькую Аду,
Обещав богатства в шесть нолей,
И ушли по утреннему саду,
Прихватив с комода сто рублей.

Вобщем, жизнь текла, как заводная,
Одевался в летнее народ,
Мир искрил в преддверье Первомая.

Нравы

Был Новый год, слова за чьё-то здравие, от перспектив захватывало дух. Был договор, Союз и Югославия, а Пырьев гнал «Свинарка и пастух».
Русак пахал в обнимку с пятилетками, от стен кремля до самых дальних мест. Но ропот шёл, в сортирах над клозетками, трясло Париж, там заправлял фон Клейст.

Воспитатель

А время текло, усмехаясь госпланово,
И как результат — долгожданный итог.
Так кончилась Вера, но Вера Степановна,
Не нянечка нынче, но суть, педагог!

Две дюжины юных советских вредителей,
Чуть-чуть не досмотришь и будет беда.
Нотации детям, под вечер — родителям,
Но Ада при ней, это плюс, господа.

Шарады, зарядки, прогулки на воздухе,
Маршак до обеда, Барто после сна.
Лишь вечером бродят мыслишки об отдыхе,
Но это от бабы, нет Саши. Одна…

Работа работой, но хочется нежности,
Отсюда хандра и вечерняя грусть.
Сказать, что страдала в плену неизбежности?
Пеняла судьбине? Да нет, не возьмусь.

Она ещё не знала, что беда,
Летит на Русь, в погонах дырки вертит,
А детки, садик — путь до самой смерти.

Война

В дому под вишней людно, взрывы смеха,
Кипят пельмени, рубится салат.
Всё очень просто. Санечка приехал!
И обмирает в «страхе» старый сад.

Уже стучит в калиточные двери
Деповских братьев громогласный взвод.
Сестрёнки Веры: Иза, Гутиэре,
При деле Ада, снеди полный рот.

Задорный стол искрится от заедок,
А ну за вилки, что за балаган!
Течёт вино, от шуток воздух едок,
Вино для женщин, водка — мужикам.

— Ну что, Санёк, куда в сей раз нарезал?
Но, Саша мрачен, взгляд сулит беду.
— Таскал под Клин Уральское «железо»
На гусеничном тракторном ходу…

Мороз по коже, стихли шутки. Люди.
Война во всём. В ограде, без пяти…
Так всё же будет? Будет, бабы, будет!
И очень скоро. Господи, прости.

Казалось только за напитки сели,
И воскресенье птахами полно.
Но истончилось, кончилось веселье,
Какой тут пир, когда в окне темно.

Молчат сурово сцепщик и кондуктор,
И тут соседка, новостей полна:
— Народ! У клуба радиопродуктор,
Беда, мужчины!
Бабоньки, война!

Вот так вся жизнь, река из многоточий,
Крупицы счастья, закрома беды,
А зло не спит, кривые зубы точит.

продолжение следует…