Самое страшное в жизни (окончание)

Я: А немцы — как они вели себя в городе?

Е. А.: В нашем районе они не селились. И даже, так сказать, чтобы ты без конца видел, что шмыгают немцы — не было этого. Они появлялись нечасто. Это в центре города их было полно.

Я: По мне, сейчас Свердлова — центр. А тогда это считалось окраиной?

Е. А.: Не то что окраиной, но всё-таки там Кубань рядом. А немцы боялись селиться близко к реке. За рекой были партизаны.

В. А.: У нас что было плохо. Конечно, наша дурацкая пропаганда всё время зудела-гремела, что немцы далеко. У меня подруга была, Марианна Мартыновна, она работала в военном училище. Английский преподавала. Она пошла напомнить, чтоб не забыли её, когда станут эвакуироваться: хотела отступить. На неё начальник наорал: «Вы паникёрша! Даже и речи не идёт об отступлении!» Ну, Марианна Мартыновна, в общем, поджав хвостик, вернулась домой... Отправилась она через день или два — а их уже и след простыл! Военные эвакуировались, а она осталась в оккупации.

Е. А.: Немцы же быстро наступали. Я — уже когда поняла, что немцы идут — отправилась к первому секретарю крайкома Селезнёву. Хотела уехать домой, в Крымскую. Вошла в здание — тишина, и везде ящики какие-то, мешки... Ну, прошла к нему. Он меня очень хорошо принял, вышел из-за стола. Я сказала: «Я — жена такого-то и такого-то, и прошу вас: если можно, переправьте меня обратно домой. Я застряла здесь, у меня дочка старшая больна, и не могу домой пробраться»... Он отошёл к окну, какое-то время постоял, потом оборачивается и говорит: «Вы знаете, я мало чем могу вам помочь. Город эвакуирован. Я жду: с минуты на минуту придут за вещами грузовые машины. Единственное, что могу сделать — это посадить вас на военную машину в сторону Крымской. Попрошу, чтобы вас с детьми устроили где-нибудь на этой машине. Но, конечно, почти без вещей. Я, обрадованная, прилетела домой: «Мама, мама, мы поедем!» А она говорит: «Ты что, с ума сошла? Как хочешь, если у тебя ума нет — езжай. А детей я тебе не отдам. Вы отъедете, а военная часть получит распоряжение в какую-то другую сторону. А ты куда? С ними будешь мыкаться? Или вылезешь в незнакомом месте с тремя детьми?». Я и отрезвела разом, не поехала.

Я: А в Крымской немцы могли и расстрелять: всё-таки жена начальника.

В. А.: Может, и не узнали бы.

Е. А.: Расстреливали. Там была семья — муж, жена и двое детей. Я точно не помню, директором чего он был — кажется, совхоза. Они застряли, вот так же что-то у них не увязалось. Их расстреляли, всех четверых.

Я: И детей?

Е. А.: И детей, двух подростков.

В. А.: В Краснодаре всех евреев расстреляли. Когда их вели по городу — кажется, по улице Кирова — они ещё ни о чём не догадывались. Объявили им, что вывезут куда-то, и сказали, чтоб взяли с собой только самое ценное. Я в этой толпе увидела свою знакомую, врача. Подошла к ней, стала расспрашивать, что да как — я ведь тоже не знала, какая участь уготована беднягам. Она ещё бодро пыталась развеять мои страхи: «Да что вы, Вера Александровна, вам, знаете, задурила голову советская пропаганда! Немцы — это же культурная нация: Гёте, там, Шиллер...»

Я: Она была твоей сослуживицей?

В. А.: Нет, я у неё зубы лечила, она была зубной врач. Наружностью, между прочим, совсем не походила на еврейку. И очень красивая была женщина. К слову, её-то расстреляли, а дочь не тронули, поскольку та по отцу считалась русской.

Е. А.: Немцы в первую партию евреев собрали. А потом, немного погодя — караимов.

В. А.: У нас по соседству прятали еврейскую девочку. А когда приходил кто-нибудь... ну, например, полицаи — её через забор передавали в соседний двор. Так она и переходила из рук в руки.

Я: А если бы поймали тех, кто её прятал — ведь могли расстрелять?

В. А.: Да обязательно расстреляли бы.

Е. А.: Обязательно, на месте — не только их, а весь двор бы расстреляли. Но ничего, девочку спасли. После оккупации приехал отец и забрал её... А немцы, между прочим, барахольщики страшные. Они, когда заняли станицу Крымскую, жили в нашей квартире. Там был хороший линолеум, очень дорогой, под ковёр. Они вырезали его и увезли. Библиотека у нас была хорошая. Они всю её выкинули в окно. Даже не выносили, а просто в окно повыбрасывали книги, и всё.

Я: Мешали им, что ли?

Е. А.: Ну зачем им русские книги, солдатам?

Я: А по домам не ходили, ничего не отбирали? В Краснодаре к вам не заглядывали немцы?

В. А.: Один раз зашли, но ничего не тронули. Они у нас поели.

Е. А.: Да что им было трогать, они уже отступали. Их было два человека. Зашли — не спрашивая, конечно, ничего, по-русски не говорили совершенно — сели за стол, сняли с плеч вещевые мешки, достали оттуда еду: там и колбаса была... А дети в дверях стали, за руки друг друга держат: еда же, запахи. Но им ни кусочка не дали. Поели, погоготали... Между прочим, страшно крикливый народ. И почти у каждого губная гармоника.

Я: Да? А я считал, что это для кино придумали.

Е. А.: Нет, очень у многих имелись гармоники... И ещё при немцах никто не имел права просто так ходить по улицам. Тот, кто ходил, должен был иметь пропуск. Они безо всяких выяснений стреляли.

Я: Я думал, сначала арестовывали, хоть как-то разбирались.

В. А.: Очень было надо им возиться!

Е. А.: Они в каждом готовы были заподозрить партизана: очень партизан боялись.

Я: А действительно были партизаны рядом?

Е. А.: Да. От завода нашего был отряд именно за рекой где-то. И когда немцы оставили город, партизаны к нам зашли. Они же знали хорошо мамин дом: к инженеру-то все — то привозили что-то, то заходили просто. Шесть или семь человек: Екимян, Паколенко, Санько, Шура Данилова, она связной была... остальных не помню.

В. А.: Я знала только Шуру Данилову.

Е. А.: Она появлялась в городе при немцах. В Краснодаре ведь тоже оставались подпольщики.

Я: А кем они были, эти партизаны? Рабочими?

Е. А.: Нет. Екимян — парторг, а остальные, которых мы знали, были инженеры. Они зашли к нам, поели, переночевали — негде было их положить, так пришлось на полу... А немцы, уходя, повсюду разбросали мины небольшого размера: то в виде яркой бабочки, то в виде ещё какой-нибудь игрушки. Дети их, конечно, хватали — и их разрывало. Была такая Маруся, у неё двое ребятишек нашли во дворе какую-то штуку. И их разорвало на такие части, что от одного ребёнка осталась только нога, которая висела на дереве. А остальное просто собирали кусками и — в общий гроб... Страшное время. Я девяносто два года прожила, и если бы меня спросили, что самое страшное видела в жизни — я бы сказала: оккупацию...

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 50
    18
    402

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.