Самое страшное в жизни (начало)

История — не загадочный зверь, следы которого можно отыскать лишь в научных архивах и музеях. Она живёт рядом с нами, только мы не всегда умеем её разглядеть, услышать, нам вечно недосуг, и она уходит, безвозвратно утекает капля за каплей, точно вода из прохудившегося крана. Так, достигнув примерно середины жизни, я вдруг словно остановился на бегу: вспомнил о том, что рассказывали о своей жизни мои дедушки и бабушки — все эти рассказы как бы слепились в одно целое, представились мне огромной эпопеей, охватывающей целый век, нескончаемым историческим романом, в котором спрессовалось множество личных радостей и драм, рождений и смертей, потерь и обретений. К сожалению, этот роман вряд ли будет когда-нибудь написан в силу неохватности материала, недостатка времени, ограниченности моих дарований. Да и память несовершенна: удерживая жалкие обрывки услышанного, она не может сохранить их в неизменной целостности, год от года теряя файл за файлом, кластер за кластером...

В свете изложенных выше размышлений однажды я решил записать на диктофон хоть что-нибудь, хотя бы небольшой фрагмент из тех семейных экскурсов в прошлое, кои регулярно проводили для меня бабушки — родные сёстры Елена Александровна Петропавловская и Вера Александровна Жевандрова... Был обычный летний вечер. Я сидел в их комнатке, и бабушки рассказывали о событиях туманной давности — о предвоенном времени, о войне, о том, как они жили в оккупированном Краснодаре. Войну они видели как бы с изнанки или, если угодно, с её обочины, глазами сугубо гражданских людей, коим приходилось просто жить в эти нелёгкие годы, собирать осколки своего (уже в который раз!) разрушенного утлого быта, заботиться о своих близких — впрочем, не только о них. Не знаю, нуждается ли история в комментариях. Во всяком случае, не в моих, я ведь в данном случае лицо пристрастное. Потому в упомянутый летний вечер просто взял диктофон и нажал на кнопку «пуск».

С той поры миновало изрядно лет, а я всё ещё могу слышать голоса моих бабушек:

 

Е. А.: Во время войны в городе очень много квартир пустовало. Во-первых, евреи выехали — они всё бросали, конечно. Ещё люди со своими учреждениями эвакуировались.

В. А.: Рядом с нами дом пустовал. Тоже уехали. Перед войной советская власть выселила из города всех немцев. Семью моих знакомых отправили в Казахстан. У меня была заведующая кафедрой — её сестру тоже сослали. А сама она спаслась только тем, что была замужем за армянином и носила фамилию Туманьян.

Е. А.: А, между прочим, деда твоего в шпионаже обвиняли.

Я: Почему — в шпионаже-то?

Е. А.: Потому что во время войны пожар случился на заводе, где он служил главным инженером. Вот и расследовали. А пока расследование — забрали его, и всё.

Я: И долго он просидел?

Е. А.: Месяца полтора. А я взяла детей и приехала сюда, его искать. Ходила без конца в НКВД. Я знала точно, что он там... К окошечку подхожу, а мне говорят: «Нет, такой у нас не числится». Меня научили: «Да вы не спрашивайте. Принесите прямо посылку, скажите: «Вот, посылка такому-то». Я отправилась с посылкой, у меня её приняли. А когда выходила из этого учреждения и уже завернула за угол, меня догнала женщина — сказала: «Я слышала, что вы ищете своего мужа. У вас есть его карточка?» А у меня его карточка была в кошельке. Я показала. Она посмотрела и говорит: «Вы знаете, он здесь ничуть не похож. Я его видела на допросе (кто она, почему была на допросе, я не знаю). Его в шпионаже обвиняют. Но он держится очень уверенно, спокойно»... А потом его внезапно — как он рассказывал — вызвали, попросили извинения, пожали руку, сказали, что это была ошибка. Но приказали, чтобы он сейчас же ехал в станицу Крымскую демонтировать завод, который должен быть спешно эвакуирован. И он уехал. И вот, когда уже вывезли всё, что можно было вывезти, он отступал последним. Там у нас был вороной конь — слепой, представь себе, но очень хорошо нёс свою службу. В Новороссийск возил нас. Твой дедушка уехал на этом вороном, на линейке.

Я: Месяца полтора сидел! Это тяжело.

Е. А.: Он только сказал: «Пожали мне руку и предупредили: «Обо всём, что здесь было — язык на замке. Чтобы никаких разговоров вы отсюда не вынесли». Как его там допрашивали, он ничего мне не говорил. Рассказал только, что — как положено по правилам — забрали ремень, шнурки, галстук, потом у него в кармане был перочинный нож. Дедушка вообще был крепкий на язык, не болтливый... Но очень худой вышел оттуда. Тяжёлое было время. А вообще, если взять самое страшное, что мы пережили — это оккупация. Полное бесправие, голод, ежеминутно боишься, что тебя с лица земли сотрут. Мы сидели в доме безвылазно. Выходила я, потому что жизнь заставляла тряпьё менять на еду. А мама моя даже во двор не выходила. И худые какие стали все! Потом, когда меня взвешивали — сказали: «У вас вес детский». А ещё нам квартиру топить было нечем. Она сыроватая, с высокими потолками, холодючая до невозможности. Обычно дедушка осенью привозил уголь и — не дрова, а отходы. Ну, знаешь, обломки ящиков и всякое в таком роде. А немцы зашли в августе, какие уж тут заготовки. Значит, остались лишь крохи от прошлого года. Совсем минимум. Помню, в сарае на полу порядочно было песка — так вот, я почти целый день там просидела, разрывала песок: найду маленькую щепочку, и её в ведёрочко бросаю. И очень обрадовалась, когда нашла деревянную пробку для бочки, она ведь порядочная по размерам. Тряпочка какая-нибудь там — тоже в это ведёрко. Бумага — тоже туда, в ведёрко. Чтобы хоть немного топить печку зимой.

Я: А зима была холодная?

Е. А.: Холодная. Утром, во всяком случае, в той комнате, где не было печки, окна замерзали от верха до низа. Дети на пол почти не сходили. Потому что пол был как льдина. Вот они и сидели на кровати, закутанные во что только можно. И странно: был холод, в доме почти не топили, сырость, голодные... И никто ни разу не заболел! А за водой ходили на Кубань, потому что водокачку взорвали.

Я.: Кто её взорвал? Наши?

Е. А.: Я и не знаю...

В. А.: Вот ещё вспомнила. Когда уже немцы ушли, очень много оказалось дистрофиков, кое-кто, наверное, из лагерей — и они были в больнице. И вот тогда такая Люда была... потом я и ещё два человека — мы организовали питание. Ну какое питание? У самих-то почти ничего не осталось. Но всё же что-то варили. И относили прямо ведро в больницу — туда, к городскому саду. По-моему, если не ошибаюсь, это была первая краевая больница.

Я: Так вы за свой счёт, сами собирали еду?

В. А.: Сами, сами.

Я: А из чего вы готовили? У вас ведь у самих денег не было?

В. А.: Ой, каждый что-то от себя отрывал.

Е. А.: Ты спрашиваешь, что? Вот я сама носила это ведро. Соседка принесла тебе кусочек картошки... Другая принесла четверть стакана пшена...

В. А.: Кто — горстку муки.

Е. А.: Ну, кто что мог. Всё это сыпали вместе, потом варили — и относили.

Я: Неужели после оккупации ещё что-то у людей осталось из еды?

В. А.: У нас получилось так. Мы всё-таки уже видели, что немцы приближаются. Ну, конечно, это жалкие были ресурсы — в пианино положили.

Я: А какие продукты у вас там хранились?

В. А.: Я не помню.

Я: Хоть приблизительно? Крупы? Или консервы?

Е. А.: Да ты не воображай, что у нас там было мешками. Например, полстакана пшена. Или четверть стакана соли. Мы боялись, что немцы могут зайти и забрать последнее.

В. А.: А такой был холод в квартире, так заклинило это пианино, и мы, когда были немцы, не сумели его открыть. А когда пианино расклинилось — само по себе, с грохотом и шумом — немцы уже ушли.

Е. А.: А в госпитале насекомых было! Ты идёшь, а под ногами трещит.

Я: Что — тараканы?

Е. А.: Не тараканы, а вши.

Я: Но там же врачи, они должны были делать дезинфекцию.

В. А.: Ну какая там дезинфекция, когда нагнали людей — друг на друге лежали!

Е. А.: Это при отступлении было, бросали всех.

В. А.: А после оккупации, когда мы носили еду в больницу, один мужчина, прямо тень человека, так жалобно просил: «Мне бы кислячка... Мне бы кислячка...» А я на другой день пришла, и мне сказали: «Он умер».

Е. А.: Многие люди, надо отдать справедливость, хоть и такое тяжёлое было время, помогали друг другу. Последним, но делились. Наша мама имела сострадательное сердце. После войны, помню, мы уже отдельно жили, а мама осталась жить на улицу Свердлова. Она ходила в Троицкую церковь, и там сидела нищенка с ребёночком на коленях: ну, конечно, оба оборванные, грязные... Мама их привела, этого ребёночка искупала, из старых простыней пелёночки сделала. Знаешь, это всё-таки бывшая барыня — она не брезговала этим грязным, заморенным ребёнком, накормила и мальчика, и его мать. Она сохранила чувство сострадания.

В. А.: В первую войну, четырнадцатого года, было много беженцев. Мама добровольно работала в госпитале. Тогда это делали многие. И хотели мама и папа взять мальчика. Он каким-то образом очутился в нашем городе с бабушкой. Бабушка, говорят, была полубезумная. Помню, как мама приехала и говорит: «А у вас будет новый братик — Коля». А у нас уже в семье-то был Коля, младший брат. Мы обрадовались. Но мальчик умер: он болел, страшно истощённый... И в конце этой, последней войны мы хотели с мамой — она и я — взять мальчика. Но у него нашлась мать... А я иду — и он сидит, просит милостыню. Я каждый раз ему давала. Потом ему говорю: «Приходи к нам, мы тебя накормим обедом». Он стал приходить, даже раза два ночевал у нас. Ходил он на одном костыле. Я говорю: «Хочешь жить с нами?» А он: «Да. Но у меня мама и сестра». Я говорю: «Попроси маму прийти к нам». Она явилась, ещё молодая такая, бойкая женщина. Мы спросили: «Вы не будете ничего иметь против, если мы его возьмём?» Она ответила: «Нет, я его не отдам. Мы только и живём его милостыней». Они были эвакуированы из Москвы, после войны уехали домой. Потом я получила от него письмо — что его вылечили, он уже ходил без костыля, и его забрали в армию. Забыла, как его звали. Фотографию прислал маленькую... А перед войной я хотела девочку взять. Ей было восемь месяцев. Но мама не согласилась. И умно сделала, потому что мать у этой девочки оказалась ненормальной. А жили мы в одном дворе.

Е. А.: Валюшка?

В. А.: Валюшка.

Е. А.: Жили мы все в одном дворе, и наша мать её подкармливала. И она так привыкла. Уже время, так сказать, еды, и она, значит, к крыльцу маминому подходит — сядет там и сидит. Мама выйдет, а девочка говорит: «А ты мне сегодня супчик не давала!»

В. А.: Мать её, Маруся, сошлась с каким-то красноармейцем. Она была молоденькая; да и он совсем мальчишка. Ну, его, значит, послали... дальше служить куда-то, а она родила вот эту Валюшку. Помешалась Маруся уже после того, как он не вернулся: она, по-видимому, переживала... Квартирная хозяйка была хорошая, денег за помещение с неё не брала. Маруся жила в комнатке, переделанной из сарая. А когда родилась эта Валюшка, уже было холодно — или октябрь, или ноябрь. И у Маруси появилась мания преследования: она боялась войти в свою комнату. И вот стоит на холоде с Валюшкой — той было уже месяцев восемь. Мама и няня Паша, которая нас всех вынянчила, изнывали от жалости. Тогда я говорю: «Я её возьму». Они говорят: «Ну как ты возьмёшь? Маруся ненормальная, может наброситься!» А я им: «Вы только держите дверь открытой...» Потом подошла и так, знаешь, как могла, грозным голосом пискнула: «Отдай!» А Маруся пятится и Валюшку к себе прижимает. Я как выхвачу её и — бегом! Дверь-то была открытая, я в неё прошмыгнула, и мы закрылись. Ребёнок грязный, голодный. И маленькая — чем кормить? Немного молока разбавили водой, печенье было; а она как начала есть — как галчонок открывала рот! Переодели её, старое всё выбросили. Ну, и заявили нашему участковому. Что нам делать-то с девочкой? И её потом взяли в какой-то интернат. А мать поместили в больницу для душевнобольных. Но в первый раз приехали, сказали так: «Мы её не возьмём. Вы её сперва свяжите, а тогда мы её увезём»...

Я: А вы как поступили?

В. А.: Второй раз вызвали. Хорошая была женщина-участковый. Но Маруся оттуда вышла и забрала Валюшку назад... Между прочим, солдат этот приезжал. И он сказал, что вернётся за девочкой, но не вернулся. А Валюшка подросла и начала убегать. Мать-то не совсем нормальная: бывало, уйдёт, а девочка одна во дворе. Мы стали запирать калитку на засов, а она через забор — к соседям, и оттуда выходила на улицу. И снова её забрали в интернат. А потом передали в другое... учреждение.

Е. А: В приют какой-то.

В. А.: Но якобы её кто-то удочерил... А эта вот, мать-то, она в конце концов сошлась с таким же больным. Он приносил на кухню дрова, а Маруся помогала чистить овощи. Не знаю, как уж они там, но от него Маруся родила ещё девочку... Как её только звали?

Е. А.: Верочка.

Я: А она нормальная была?

В. А.: Врачи сказали: пока не будет ей лет десять-двенадцать, мы ничего сказать не можем. Я эту Марусю несколько раз видела. Устраивала свою подругу в психиатрическую больницу и встретила её, она стояла там на учёте... Но она работала. Уборщицей на улице. И получила даже комнатку.

Е. А.: Потом она дворником работала, да.

В. А.: Но честная, хорошая была. Мама её очень жалела. И дала ей деньги: по тогдашнему времени — я уже не помню, но сумма была не пустяковая. И мама умерла. Прошло некоторое время, и Маруся мне принесла деньги: «Мне давала Таисия Ивановна». Я сказала: «Нет, Маруся, я не возьму. Тебе давала не я, а мама. Считай, что это её подарок. Её уже нет, делай с этими деньгами что хочешь».

Е. А.: Она недурненькая на лицо была.

В. А.: Да, на лицо она была недурненькая... Ну, потом, когда я её встречала в диспансере, Маруся уже, конечно, сильно подурнела, стала более грузной... Что-то я хотела сказать... вылетело из головы.

Я: Вы о войне рассказывали.

Е. А.: Вот ты спрашивал о голоде... Когда шли военные части, твой дедушка с ними вместе двигался к Краснодару. И прямо в первые дни после освобождения он приехал. Привёз продукты кое-какие.

В. А.: Для нас это роскошь тогда была!

Е. А.: Конечно, с точки зрения теперешнего времени это — ничего особенного. Там были концентраты гречневой крупы с салом, сахар был...

В. А.: Конфеты — вот это я запомнила.

Е. А.: Немного конфет... Потом, были сухари насушенные, яичный порошок... И вот на военной машине они въехали во двор. Тогда мы жили на Свердлова, против Троицкой церкви. Ну, притащили всё, твой дед и говорит: «Приготовьте что-нибудь поесть, Таисия Ивановна, — к моей матери обращаясь — и кипяточку согрейте»... Приготовили, сели все. Сын-то, Женюшка, твой отец, маленький, ему пять лет только, голодный. А тут, знаешь: гречневая каша с салом, сахар... Он поел это, очень быстро управился со своей тарелкой и сидит. Отец к нему обращается: «Женечка, бери, вон, конфетки, бери хлеб». А он так посмотрел: «Нельзя, я свой кусок уже съел». Он привык, что ему дают только один кусок. Дедушку, видимо, это так поразило, он вскочил и — к окну. И долго стоял, отвернувшись: по-моему, слёзы у него были на глазах.

Я: Дедушка приехал с первыми нашими частями?

Е. А.: Нет, всё-таки не с самыми первыми. Ещё до того как он объявился, меня вызвали в НКВД. И — молоденький был там офицер — спрашивал: «Вы своего хозяина видели в обмундировании полицая?»

Я: Квартирного хозяина?

Е. А.: Квартирного. Я его видела, конечно, в мундире. Он же меня один раз из оцепления спас. Я в облаву попала... И я говорю: «Нет, я его не видела». А офицер мне: «Как это не видели? В одном дворе живёте и не видели?» Я говорю: «Так вы же знаете, какую мы жизнь вели: мы вообще из дома не выходили».

Я: Вы жили в одном доме?

Е. А.: В одном. Но у каждого был отдельный вход.

Я: А он пропал, этот полицай?

Е. А.: Он отступил с немцами. Но где-то был перехвачен и сослан на восемь лет.

Я: Потом вернулся?

В. А.: Вернулся. Он и его жена — хорошие люди, я ничего не могу сказать. Он потом умер, у него был антонов огонь.

Е. А.: Он дрянь был. А хозяйка — ничего.

В. А.: Я не скажу, чтобы дрянь. Тебя он спас. Не будь его, конец был бы тебе.

Е. А.: Ну, с этим я согласна. А так — нехороший человек... Он восемь лет отсидел и вернулся из ссылки, я его видела.

В. А.: А ещё помню: в войну, когда начинали бомбить, мы спускались в подвал — и впереди всех бежала собака! У нас был шпиц, но только не породистый.

Я: А чем же собаку кормили?

В. А.: Уж я не помню. Что-то выделяли.

Я: Наши бомбили?

Е. А.: Наши.

Я: И часто были бомбёжки?

В. А.: Нет. Правда, одного мужчину убило неподалёку от нас. Тогда не могли решить, как же его похоронить, и похоронили прямо во дворе. А так — иногда где-то там громыхало, далеко. А у нас в городе мы, например, больше такого не знаем, чтобы кого-то ещё убило.

Я: Зачем же тогда в подвал прятались?

В. А.: Боялись: самолёты летят...

Е. А.: Один раз самолёты сбросили бомбы три. В нашем районе, ближе к Кубани. Ну, после этого — как самолёты появлялись, мы и бежали.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 43
    16
    373

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Venemars

    Я как-то бабушку просто так спросил ( она тоже войну прошла медсестрой, два ранения) о войне, особо не проникаясь, но когда послушал, то понял, какие тяжёлые испытания народ пережил, не дай Бог! А я жил себе в настоящем и особо не задумывался, как было, в молодость стариков, а тут прям такое... Важно помнить, важно чтить!

  • kiasp75

    Макс Кишкель 

    ..."ветеранша...вся грудь в железе"... как-то неуважительно штоли, или уже всё в этом мире с ног на голову, гадко после эдаких эпитетов. Хотя начиная с 80-х столько говна на эту тему вылили, что уже не удивительно...

  • max_kishkel

    ФилинЪ 

    Я когда изъяснялся тоже подумал, что в железе звучит как-то не так. Вспомнил иконостас, про грудь в крестах. Не нашёл.

  • kiasp75

    Макс Кишкель 

    Бог судья. Туд посоны с семкаме в кармане гуляют, и ничо, нормалды. Всё вернётся кому и куда надо...

  • id147862738

    бесценные рассказы. и я таких много помню. а рассказчиков давно в живых нет. я много лет у Новодевичьего рисовала. люди подходили рассказывали о своёи. один очень интересный старик рассказывал об обороне Сталинграда. лично о своём. минут 10 - не больше. в начале 80 тых - а помню каждое слово

  • id147862738
  • petrop

    Izabella Wallin 

    Будем стараться наверстать то, что ещё возможно. С Днём Победы Вас!

  • id147862738

    Евгений Петропавловский С Днём Победы Вас так же!

  • Volkova

    Да и память несовершенна: удерживая жалкие обрывки услышанного, она не может сохранить их в неизменной целостности, год от года теряя файл за файлом, кластер за кластером...©️

    Это точно. 

  • petrop

    Волчья ягода 

    Раньше люди вели дневники... Вот жалею, что в своё время не завёл, лентяй!

  • Volkova

    Евгений Петропавловский 

    Я вела дневгики с 17-ти лет по 25 наэрн 

  • petrop

    Волчья ягода 

    Вот молодец - будет с чего начать писать мемуары; а для начала вернись к дневнику.)

  • Volkova

    Какой же ты мододец. Что спрашивал, записывал! 

    Женя, а здание НКВД куда ходила бабушка в Красе сохранилось? 

  • petrop

    Волчья ягода 

    Вот не озаботился тем, чтобы это конкретизировать, а теперь спросить не у кого. Но, знаешь, Краснодар в войну был сильно разрушен, когда наши его у немцев отбивали (кажется, вошёл в десятку самых разрушенных, но тут не ручаюсь - это со слов моих старших коллег). А в последние десятилетия тут такая обширная перестройка и реконструкция, что сохранившиеся исторические здания можно чуть ли не по пальцам пересчитать. В нашем городе, сколько себя помню, всегда были дерьмовые архитекторы, которые, как правило, заканчивали свою карьеру тюрягой. Я в этом отношении всегда завидовал Ростову н/Д, там как-то погармоничнее и посохраннее обстоит с архитектурой.

  • kiasp75
  • petrop