Васька

Иду по деревне, никого не трогаю. На встречу мне председатель. Строгий такой, подтянутый, на пшеничных усах засохшая сопля, во рту папироса. Подходит ко мне и говорит:

— Хочешь, Васька, хрен до пола?

— А кто ж не хочет-то, — отвечаю. — Конечно, хочу.

Достаёт председатель из-за пазухи топор. Хрясь, хрясь и в два удара отрубил мне ноги.

— Всё. Не благодари. Теперь у тебя хрен до пола, Васька. Все бабы, считай, твои!

И ушел на пруд, где быки телушек прут. А я остался с новыми впечатлениями. Но, выжил. Чего тут скрывать. Хотя фельдшер из города долго удивлялся и всем рассказывал про мой случай, ранее в медицине не упоминавшийся.

— Был у меня один пациент, Васька. Фамилию его я не знаю. Деревенский парень. Захотел он увеличить себе половой член, так чтобы до пола был. А способ для этого выбрал странный — попросил председателя, чтобы тот ему отрубил ноги. Как выжил, ума не приложу. Его козы выходили. Так и дополз тридцать километров до фельдшерского пункта. А там уж мы что смогли.

В общем стал я знаменит в узких кругах. Меня так и называли «Васька — хрен-до-пола». 

После выписки меня отпустили домой. До деревни я полз несколько дней, волоча по полу свою лучшую половину. Радостно, конечно, но больно. Всё в кровь стёр. 

Дополз кое-как, на встречу мне председатель:

— Здорово, Василий, ну что, как? Пользуешься до пола своим?

— Как-то не очень, сами посмотрите.

— Да, вижу, что всё зазря. А я на тебя такие надежды возлагал, как на племенного, думал, все окрестные деревни переебем и на следующей год выйдем в передовики. Эх, о чем с тобой вообще говорить.

И умчался. А я дальше пополз, к дому. 

Дома мать да пёс Сутулый. Оба старые и глухие. Сутулый, тот хоть иногда из будки выходит, а мать весь день дома сиднем сидит, носки по памяти вяжет. Уже километров пять связала. Не меньше.

— Васятка, ты ли это? — спросила скрипучим голосом мать.

— Я.

— А то почту должны принести да пенсию.

— Ага, а ноги мне не должны принести?

— Откуда это вдруг, ноги?

— Может из Собеса, может ещё откуда. Мне почём знать.

— А твои-то где? Пропил?

— Председатель подрезал.

— Как это подрезал?

— Спросил, хочу ли я хрен до пола. Я и согласился. А он мне, хрясь-хрясь, и обе ноги отрубил. 

— А что хрен?

— До пола. Тут не соврал.

— Хороший у нас председатель, честный.

— Угу. 

— А ты не жалуйся. Раз без ног, значит тебе тоже пенсию дадут. А на две пенсии мы вона как заживём. 

— Вона как, размечталась.

— Цыц. Не перечь матери. 

Больше я с матерью не разговаривал. Совсем она на богатстве помешалась. Две пенсии. Ага, держи карман шире.

На следующий день сорока на хвосте принесла новость, что пропал наш председатель. Я даже приуныл. Не видать мне теперь своих ног. Почесал хрен и пополз в огороде копошиться. Мать ни свет ни заря вяжет уже. Рукодельница, твою налево.

Про пропажу председателя вся деревня говорит, будто бы его инопланетяне к себе забрали, чтобы он им там рационализации свои внедрял. Такой почёт имеет. А я думаю, его на вилы насадили и в пруд. Потому что нехороший человек. 

Через неделю к нам нового председателя прислали. Совсем старого. Того и гляди помрёт. Не человек, труха. На него даже мухи не садились, брезговали. Новый председатель по деревне не шастал. Издал один очень секретный декрет и умер. Собственно, как и предполагалось. Настала у нас анархия — мать порядка. Хочешь паши, хочешь яйца чеши. Всё одно — бесплатно.

Мы с матерью всё пенсии ждали. Жрать было категорически нечего. Только если Сутулого. Пёс, будто почувствовал это, и исдох. А мертвого пса жрать никто не станет.

Деревня ходуном ходила. Всё, что можно было растащить — растащили, а что нельзя — сломали да пожгли, чтобы глаза не мозолило.

В один из дней, уже к вечеру, стук в окно.

— Васятка, ползи открывай, это почтальон! Пенсии принес, — скомандовала мне мать.

Открываю, а там целая делегация. Не нашинская. С видеокамерой. И видом загадочным.

— Чего надо, кто такие? — спрашиваю у пришельцев.

— Мы с телеканала «РЕН ТВ», узнали вашу историю и решили снять передачу. Вы же тот самый «Васька — хрен-до-пола» ?

— У нас и телевизора то нет, одно радио мурлычет, — крикнула из своей комнаты мать.

— А это ничего, телевизор мы вам подарим, — ответил самый усатый из них.

— Ну раз так, то проходите. 

Съёмочная группа расположилась в нашей небольшой горнице, как смогла расставила невиданную доселе аппаратуру и давай меня вопросами глушить, словно обухом топора по голове. Как, да что, да почему, возможен ли инопланетный след. А ещё про пропавшего председателя расспрашивали. Но про того я ответил только, что он ноги мои упер, честно даденные судьбой ноги, правую и левую, сорок первого размера, с ногтями. Теперь я инвалид. А их главный всё напирал: «нет, ну а всё-таки, скажите, Василий, может председатель что-то говорил такое, намекал?».

— Ага,- отвечаю, — намекал, что ноги мои он на закуску отнесет в соседнюю деревню. Там у нас людоеды живут, ещё с царских времён. Он им мои ноги, они ему взамен — огненной воды. 

— Скажите, пожалуйста, людоеды! — удивлялась девушка из группы, и поправляла свою необъятную грудь. 

— А что такого?! Тоже ж люди, — я даже удивился их невежеству. Вроде городские, а такие недалёкие.

— И к ним можно просто так прийти и поговорить? — уточнил главный, усердно шевеля тараканьими усами.

— Запросто. Они люди простые. Прийти можно, вернуться — не факт.

— Ну и места у вас, закачаешься, — чуть ли ни в один голос сказали все члены съёмочной группы.

Мать, всё это время продолжала вязать. Лишь изредка она подавала голос, жалуясь, что почтальон так и не пришел, а они так рассчитывали на пенсии. 

Закончив с записью передачи, группа откланялась и растворилась в ночной мгле. Взревел мотор, только их и видели.

— Васятка, — позвала сына мать.

— Чаво?

— Кажись, не репортёры они. Я репортёров видала. В молодости. Из передачи «по заявкам сельских тружеников». Те приличные были. А енти, тьфу. Шарлотаны.

— Ты ж не видишь ничего, откуда тебе знать?

— Я и без глаз такую вошь чую. 

— Не, у них аппаратура знаешь какая, закачаешься.

Мать снова погрузились в бессловесное вязание.

Знаменитым стану — одолевали меня такие мысли. Закачаешься! В город перееду. А мать пусть тут своего почтальона ждёт до Второго Пришествия. Ага. Я и один там — звезда. Чего там, автографы просить будут, ещё подумаю давать ли. А уж от баб отбоя точно не будет. Так замечтался, что уснул прямо на полу. 

Проснулся от того, что солнечный лучик глаза сверлит. Пополз по комнате, посмотрел как там мать. Вяжет. Она у меня всегда вяжет, хоть во сне, хоть при ядерном ударе вязать не перестанет.

Выбрался на двор. Солнце проклятое слепит. Небо голубое. Птички поют. Тьфу, мерзость. Скорее бы уже стать знаменитым и укатить в город. 

Но день прошел, за ним неделя, месяц, никаких вестей. Видно права была мать, шарлатаны то были или того хуже, шпионы американские. Секреты выведывали. А я лопух уши развесил. Всё выболтал. И про себя, и про деревню людоедов. 

И так мне тошно от этого стало, что я — предатель какой-то и ничтожество безногое, хоть в петлю. Да куда уж мне в петлю, она вона как высоко, а я..

Решил утопиться. Чтобы позор такой в себе не носить, чтобы матери не тыкали, мол, Васька твой всё разболтал, поэтому нас американцы и поработили. Живи теперь и радуйся, с неграми. Им носочки вяжи, дура старая. А у них размеры известно, не чета нашим. 

На краю пруда паслась скотина да жужжали комары. Подумал я ещё немного, только мыслей никаких не было. Значит сама судьба не против. Раскачался на своей каталке самодельной и с обрыва прямо в омут. Карасям на радость. Да иным каким русалкам.

Много лет прошло. Никто и не считал толком.
А сказ то ли легенда ходит в тех местах, что раньше были чудеса из чудес и странности разные, из тех, что теперь только в фильмах показывают. Жил красный молодец, пострадавший за доброту свою. Обезноженный, но с чистой душой. С матерью-инвалидом, да с собакой Сутулой. А ещё жил рядом председатель, с соплей на пшеничных усах. И не стало никого. Всех тоска заела. И с ума свела. На всю деревню осталась одна только слепая старуха. Сидит она в своем кресле и носки вяжет, день и ночь. Без остановки. Уже всю Землю можно в её носки обуть. Да только она свяжет одну пару, распустит и заново вяжет. Потому что: «жизнь — это колесо Сансары, которое постоянно вращается, и все наши чувства и ценности оказываются то внизу, то наверху. То сверкают на солнце, то утопают во тьме. И только настоящая любовь — ось этого колеса, а потому не движется с места*»

*Харуки Мураками