olifant olifant 04.05.24 в 13:40

На ярмарке

Лошади вынесли повозку из сухой тишины соснового бора на накатанный телегами тракт. Зашумели в поле колосья ржи, застрекотали невидимые кузнечики, загудели слепни.
— Слышишь ярмарку? — Лев Николаевич толкнул в бок спящего попутчика.
Игнат, звероподобный мужик с бритым, вечно недовольным лицом, встрепенулся и широко зевнув, перекрестил рот.
— Будто море, — продолжал Толстой. — Сначала далёкий рокот прибоя, а подъедешь ближе, различишь плеск да шорох накатывающихся волн.
— Откуда ж здесь море? — недоумённо закрутил головой Игнат.
— Людское море, болван, — усмехнулся граф.
И будто в подтверждение слов, до них донёсся гомон сотен голосов, ржание коней, стук молотков, звуки гармони, лай собак.
— На пригорочек взъедем, — повернулся кучер, — и, почитай, прибыли.
Лев Николаевич полез в карман плисовой жилетки и, достав часы, несколько раз нетерпеливо отщёлкнул-закрыл крышку.
Игнат с неодобрением покосился на барина. Тот, одетый в голубую ситцевую рубаху, мешковатый пиджак и суконный картуз, смахивал на зажиточного крестьянина, а никак не на графа.
— Ты уж последи, — наказывала Игнату Софья Андреевна, — что бы Лев Николаевич с мужиками споров не заводил. А то и до беды недалеко. В прошлый раз чуть колотушками не закончилось.
Легко сказать, да разве за ним уследишь, за ворот удержишь? Казалось бы, только что рядом стоял. Глянешь, а граф уже толкует с кем-то. Минуты не пройдёт, вокруг народ собрался. Одни помалкивают, другие кивают согласно, а третьи чуть в драку не лезут. Вот и сейчас точно пёс принюхивается.
Лев Николаевич, действительно, привстав с сиденья, с удовольствием втягивал ноздрями воздух, пахнущий дёгтем, лошадиным навозом, дымом и кожей.
Повозка поднялась на пригорок и, минуя стоящие вдоль дороги телеги, покатила к раскинувшимся внизу палаткам, сколоченным на скорую руку павильонам и прилавкам.
— Вашсиятльств, — загудел Игнат, — нам надобно петель дверных купить, гвоздей четыре фунта и сразу домой вертаться. Барыня просила нигде не задерживаться.
— Помню, помню, — отмахнулся граф, спрыгивая на землю.
Присел, разминая затёкшие ноги.
— Глянь-ка, — обрадовался он, заметив в первом ряду прилавков, между торговкой сушёной рыбой и травником, паренька с лотком заваленным брошюрами, — книги.
— Петли нам надобны, — застонал Игнат.
— Я в городе Марселе, — не обращая внимания, продолжал Толстой, — пытал вопросами местных гимназистов. Спрашивал, чем знаменит король Людовик XV. Никто не ответил. Зато XIII-го знают все. А почему? Из сочинений господина Дюма о мушкетёрах. Умницы французы издали его на дешёвой бумаге и продают книги за копейки. А через чтение авантюрных романов молодёжь историю изучает.
— Петли...
— «Поварская книга», — Лев Николаевич уже стоял у прилавка, пренебрежительно перебирая книги. — «Исповедь ссыльного», «Заговор арапов», «Разбойник Чуркин»! А это что?
Толстой прищурился, не веря глазам. К стопке брошюр была прислонена фотография с ним самим, идущим за сохой. Сомнений быть не могло. Он на пашне прошлой осенью. Подлец-фотограф, видимо, спрятался в рощице у дороги, дождался, когда граф приблизится и тайком сделал снимок.
— Покажи-ка, любезный, — Лев Николаевич чуть было не сказал «carte postale», но вовремя поправился, — вот ту картинку.
Продавец, до этого помалкивающий, расплылся в улыбке.
— Это, дедушка, никакая не картинка, а всамделишный фотографический снимок графа Толстого.
— Скажешь тоже «графа», — Лев Николаевич незаметно подмигнул стоящему рядом Игнату. — Там мужик какой-то землю пашет. С каких это пор баре за плугом ходят?
— Ты, вижу, дедушка, — ухмыльнулся парень, — человек дремучий. Поди, в лесу живёшь?
— А ну, попридержи язык, — Игнат шагнул было к прилавку, но Лев Николаевич остановил.
— Прощения просим, — продавец чуть поклонился, извиняясь, — да только всякий здесь о спятившем графе слышал.
— Неужто рехнулся?
— Как бог свят! В лаптях ходит, землю пашет, дрова колет. Другой бы в карете золотой ездил и на балах плясал, а этот в навозе копается.
— Главные беды, судари мои, от пьянства, — подошёл железнодорожник в форменной фуражке. — Вот у нас на станции телеграфист всю зиму спирт дул. А по весне схватил топор и давай крушить. «Воздуху дайте, — кричит, — воздуху!». Шкафы, лавки, двери порубил, пока жандармы не скрутили. И жалованье большое имел человек, и образование, а через вино погиб. И граф Толстой туда же.
— Вор он. Жулик, — подал голос из-за своего прилавка сосед-травник. — Я об том из разговоров господ офицеров слышал. В Крымскую кампанию доверили графу полковую кассу стеречь, а Толстой возьми, да и умыкни денежки. Генералу же наврал, что, мол, англичане отбили. Со службы утёк и в имении золото припрятал. Нынче достать решил, да по старости забыл, где закопано. Вот как жук и роется в земле. Ищет, подлец.
Игнат украдкой глянул на Льва Николаевича и оторопел. Граф, улыбаясь, согласно качал головой.
— Ох, родненькие, — затянула тоненьким голоском, появившаяся невесть откуда богомолка, — сейчас истинную правду расскажу. Ни словечка не привру. А ведаю от тех людей, что лишнего не сболтнут. Граф Толстой жизнь в грехе и разврате прожил. Девок деревенских портил, бабам проходу не давал, даже старух не пропускал. А как пришло время перед Всевышним предстать, решил покаяться. Отправился старый блудник прямиком в Оптину Пустынь к старцам-отшельникам совета просить. Там наказали десять лет мужицкой жизнью жить и скоромного не есть. Тогда, глядишь, и снимется часть грехов. Вот из кожи вон лезет, опасается к чертям в котлы адские угодить.
Тем временем вокруг собралось уже изрядно народу.
— Картёжник, — надсаживаясь, кричал подвыпивший купчишка. — По наружности видать, что картёжник.
Игнат попробовал было, ухватив графа за руку, вывести из толпы, но Лев Николаевич, лишь досадливо отмахнулся.
— А скажите-ка, православные, — перекрывая гомон, неожиданно звонко спросил Толстой, — не тот ли это граф, что в голод бесплатные столовые открыл?
— Вроде он, — раздались неуверенные голоса.
— Школу для детишек в имении построил? 
— Тот самый, — заволновался народ. — Хороший барин, храни его господь.
— Лечебницу с фельдшером содержит! — гремел Толстой.
Многие, согласно кивая, закрестились.
— Кровь за нас на войне проливал, — выкрикнул кто-то. — Вся грудь в крестах.
— Мне кум сказывал, — восторженно зачастил стоящий рядом мужичок, — что граф каждую масленицу окрестные деревни блинами угощает. С мёдом и со сметанкою!
— Святой человек, — запричитала ветхая старуха, — убогих привечает. Никому отказа нет. Как есть святой...
***
Возвращались весело. Угощались купленными графом пряниками и содовой.
— ЧуднЫе у нас люди, — посмеивался Игнат. — Не поймёшь их.
— Хорошие, — беззаботно отвечал Толстой. — Богом даденые и других не имеется.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 38
    15
    225

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.