Гренки

Сидит со мной на лавочках Саня Васильев и причитает. Всё ему не так. Изнемогает.

— Вообще-е-е. Ну, прям нечего же делать. Я хочу поделать хоть чёнить. Скукота. Скука. Скучь! Братан?

А я не хочу причитать. Я хочу на лавочках сидеть да сидеть себе. До талого. У меня телефон, и там, внутри телефона, всё усыпано сообщухами от Мари. Я о ней подумаю, и у меня уезжает крышак. Я сразу рождаю в голове миллион сообщений, которые могу написать в ответ. Но я не тороплюсь. Я же на лавочках сижу. Сижу не пиша.

— Ещё и дни эти длинные стали, — причитает Саня Васильев.

— Не длинные, а продолжительные, — не причитаю я.

— Может, погнали к Надьке Брынёвой? — причитает Саня Васильев.

— Зах? — не причитаю я.

— У неё wi-fi. Можно позырить чёнить. Мы с ней в среду зырили полдня порнуху. Там негры. С продолжительными хуями. Еле с дивана встал потом.

— Мне лень двигаться. Я на лавочках.

— Да я тоже на лавочках, — причитает Саня Васильев. — Толку с этого.

Вокруг нас с Саней Васильевым происходит нарядный Первомай. Изматывающий торжественной радостью дворничьего труда, опустошающий нашим с Саней бездельем. Саня пизданул у своей бабки две сотки и мы купили сигареток да полторашку джин-тоника. Его мы уже выпили: холодненький. И сидим на лавочках. Сигарет — валом. Я не унываю. Унывает Саня Васильев.

— Поехали в центру?

— Зах?

— Пошаримся. В парад угодим! 

— Саня, ты на лихоманке что ли? Сиди, кури. Какая центра? Я шевелиться не могу.

Саня Васильев обиженно сплёвывает под ноги и продолжает унывать. Может, придет Куля. У него всегда есть монетки, плюс он ведётся на всё. Может, Надька Брынёва подойдет. С ней всегда веселуха, она потешная. Может, кто-нибудь на балконах сраться начнёт, хоть посмотреть, поугорать. Или, может, на дома рухнет метеорит. Или инопланетяне. С тарелкой. Или, может, из-под земли вылезет неведомая тварь и всё вокруг пожрёт. Или, может, из воды выберется какой-нибудь динозаврический, монстрообразный, хтонический пиздец. И дожрёт всё, что осталось от подземной твари. Или, скорее всего, не произойдёт ничего.

— Смотри! Смотри, смотри, смотри, смотри, смотри, братан! — прекращает унывать Саня Васильев.

Он тычет пальцем вперёд, соскакивает с лавочек вперёд, мчится вперёд и только вперёд. Я тоже смотрю вперёд. Через арку от нас — стадион. А дальше — общага для заводских работяг. И из окон этой самой общаги во всю силу прёт дымяра и огонь. Пожар, получается. Событие, выходит. Туда, стало быть. Мчим!

Люди на пожаре — это отдельный разговор. Люди на пожаре — это «Обратная тяга» Рона Ховарда. Люди на пожаре — это «Дело храбрых» Джозефа Косински. Люди на пожаре — это «Глубоководный горизонт» Питера Берга. Сплочённый коллектив может мгновенно обернуться стадом слэмующих парнокопытных. Из семейства полорогих. Сгоревший шкап с заначкой и пачпортом остро подмывает на героизм. Спасение котеек и кастрюль. Человеково горе. Пожар, словом.

Наше с Саней Васильевым появление на происшествии поприветствовало безразличие. Мы, в свою очередь, охотно ответили безучастием и ударили по суматохе праздным любопытством.

— Проводка всяко! — перестаёт причитать Саня Васильев, вглядываясь в беснующиеся клочья вырывающегося наружу дыма. — Пиздарики.

Всхлипывают ребятишки, дурниной орут бабы, обреченно поматериваются мужики. Из некоторых окон выпрыгивают перекошенные жаром тумбочки, комодики, этажерочки. Обреченно лопаясь, плюясь прессованными опилками, они погибают, спасая трусы, носки, постельное, что годами набивалось в них плотняком, как в праздничного гуся заколачивают груши, яблоки или обжаренную в специях гречу. Мне начинает фантазироваться, как из погибельного пламени я выношу на руках свою Мари. Взгляд мой героичен. Рожа моя в копоти. Мари полна трагизма и готова страшно отдаваться своему спасителю до потери всяческого пульса. Но я аккуратно передаю ее в руки пожарных, и исчезаю в проеме полыхающего окна: спасать испуганную детвору, спасать шкап с заначкой и пачпортом, спасать котеек и кастрюли.

Я пробираюсь сквозь токсичную мглу. Плавящаяся изоляция шипит взволнованной змеёй. Всюду треск и шум разрываемых огнем вещей. Где-то вдалеке звучит тревожный оркестр, вторя размашистой агонии горящего живьем дирижера. Это звучит саундтрек моего подвига. Это грохочет симфония катастрофы. Вступает басовитый хор погорельцев и сверху на меня обрушивается что-то горящее. Тяжелое, наподобие балки. И, с учетом того, что все эти похождения мне рисовались разбушевавшейся фантазией — обрушивается очень больно! Дыхание обрывается, в уши рвётся отчаянный хрип безумца.

— Залейте пидора! Залейте этого пидора! Залейте этого, блядь, пидора!

Это шумит Саня Васильев. А это на мне лежит догорающий человеческий гражданин: он выпрыгнул из окна первого этажа, снайперски выбив мною страйк. А это нас уже, как гренки яичным белком, заливают пеной многоуважаемые огнеборцы. А это, нахуй, лежу я. Сначала замечтавшийся, а сейчас как выпавший из мусорного бака протухший молочный пакет. Мой друг, дружбан, друганище Саня Васильев бережно извлекает меня из-под человеческого гражданина, из неловкой ситуации, из ахуя.

— Помощь нужна? — фельдшер, измаявшийся созерцать пьяные, раздосадованные, растерянные гримасы.

— Нет-нет, — успокаивающе протестует мой невероятный друг Саня Васильев.

— Так! Сьебали отсюда! — недружелюбно просит один из огнеборцев. И косятся лучезарные менты. Радуются эксцессу. 

Мы отступаем на ближайшие лавочки. Они не такие угарные, как наши лавочки. Наши угарные, а эти не угарные. Беспонтовые лавочки, чего уж там. Хуйня хуйнёй.

— Сигу? — предлагает многоуважаемый мой друг Саня Васильев.

— Да не, — отмахиваюсь. — Сам как окурок.

И начинаем ржать. А чего не ржать. Уже ведь всё. Обошлось же. Теперь-то уже ничего. Уже случилась встряска. Зазвучал денёк.

— Я хотел схватить какую-нибудь трубу и уебать по нему, чтобы ты вместе с ним не сгорел! — хохочет друг мой Саня Васильев.

— Ага. Чтобы не зажарились.

— Два типа лежат и жарятся, прикинь? В огне, прикинь?! — веселится мой дружок Саня Васильев.

И орём. Как солевые, которым некуда деть прилив нехорошей, недоброй, разрушающей энергии.

— А погнали, Саня, в центру? — вдруг хочу я. — В парад!

— Всяко погнали, — соглашается мой друг Саня Васильев. — Тебе переодеться же надо да хлебальничек помыть.

— Да пох. Погнали прямо так.

И мы погнали. Ну, а чего?

<2021>