Вуайеризм

Сквозь хрустальную линзу темной ревнивой дыры вижу, что захочу. Навожу востроглазый фокус. Мутное далеко чистится ясной сырой звездностью, пускает меня в колкое лоно заспиртованной памяти, не требуя платы. Я в своем праве. В римском, греческом, византийском. Отклоняю гироскоп — подчиняется. Бью лонгиновским копьем в циферблат, точно в солнечное сплетение стрелок. Стрелки недовольно стреляют. Открывают огонь, и я в него падаю. Раздуваю мехами пожар — жарче, ярче, гуще. И плавится в нем латексная ткань времени, и червонными ожогами чувствую сладость перехода.

Пытливый взгляд срывается с поводка, змеится за ретушированные горизонты, буравит спрессованные пласты, и от токсичного желания тают десятки и сотни времен, расползаются вареными мышечными волокнами.

Вижу.

Подо мной метрономом море, и волны лижут взасос кварц песка. Любовники навсегда. Ты мне — я тебе. Ты мне — я тебе.

Зеленеет Беллами-Кей. В его холмы врезаются пассаты. В гавани стареющая проститутка встречает рябого пирата. Нетрезвая походка раскачивает тяжелую серьгу, закопченную порохом. Проститутка в слезы. Флибустьер соскучился, флибустьер устал. Он, привыкший к абордажным крюкам, берет ее руку, он нежен с ней. Берет ее лицо в свои большие багровые ладони и целует узкие губы, так, как никогда не целовал шлюх в карибских портах. Пират щербато улыбается и достает из кармана на тонкой цепочке золотую иконку Девы Марии, не пропитую, сбереженную. Протягивает смущенно. Поднимает ухабистое лицо к небу и щурится солнцу. Шепчет что-то сухим ртом. Что-то пиратское, соленое. Проститутка бережно прячет подарок и вздыхает так, будто только что воскресла. Зеленеет Беллами-Кей. Ночь накрывает гавань.

Линза кружит юлой, бешеной, неподвластной. Рвутся пронзающие все струны, алкаю продолжения. Вокруг нарастает антрацитовый смерч, вхожу в него, словно к Богу. Он вяжет меня тугими хлыстами, раскручивает пращой и отпускает на пике. Я вылетаю обреченной стрелой навстречу Ланиакее. Ее громадность пугает даже меня. Я — местный, она — внегдешняя. Рядом Аттрактор и Дева. Киваю им, и они приветливо улыбаются. Я хочу дальше и глубже. Разбег и нырок в поднадмировое. Немного тошнит. Я еще новичок. Слабый и мыслями и знаниями. Стажер в этой профессии. Но все же выходит и второй заход. Я снова на берегу? Нет. Нет. Это пустыня. Ниже.

Вижу.

Александрия. Древняя столица Птолемеев. Величественная, окруженная морем, озером и рекой. Прекрасная. Немолодой уже клерух впервые в Мусейоне. Он обходит его залы раз за разом. И красота бьет по его неискушенным глазам, по его деревянным солдатским нервам. Слепит сознание сама возможность существования подобного. Сначала воин, сейчас земледелец впервые растроган. Наконец-то он понимает — за что они лили кровь. Не за царей и фараонов. За это. За чудо. Но нечто тонкой струйкой втекает в жилы. Черное, обжигающее. Это в нем поднимается ярость. Все скрыто и спрятано здесь, для знати. Не для него. И руки бугрятся мышцами, и слезы радости сохнут на горячих от злости глазах.

Линза кружит юлой, бешеной, неподвластной. Рвутся пронзающие все струны. Стоп! Я не хочу наверх. Линза озадаченно замедляется. Обрывки струн нерешительно тянутся друг другу. Я пойду ниже. Глубже. К себе тому. Слабому, но живому. Подчиняясь моей воле, фокус целится в меня. Стрелки высекают огонь из звезды, плюется пламенем циферблат. Копье выпадает из рук, и ожоги становятся кожей. Падаю в свое время. Опасно, но я рискну. Нет горизонтов событий, нет темноты зеркал. Реликтовая пелена спала. Я падаю и встаю. Во весь рост пережитых чувств, во всю силу передуманных мыслей, во всю искренность былых желаний.

Вижу.

Ночной город в зимних огнях. Желтые вены темных дорог. Шумы и тревоги миллионов душ.

Вижу.

Крыша знакомого дома. Десятки иголок антенн. Падаю сквозь переборки, сквозь плиты, бетон и металл.

Вижу.

Ее.

Нет. Уже чувствую. Уже я настоящий беру за руку ее настоящую и веду в постель.

Целуемся, как в семнадцать, до раздражения вокруг губ. Я пытаюсь обнять ее сразу всю. Плечи, спину, бедра, голени. Пытаюсь стать Шивой. И у меня получается. Своим молчаливым одобрением она требует большего. И я поклоняюсь святыням. Целую ее глаза, задерживаюсь на шее, несдержанно набрасываюсь на грудь. Ее сердце так близко, мне так знаком его стук. В этот момент ее душа именно там. Я знаю — я в своем праве, потому что она сейчас царапает мне спину.

Ниже.

Туда, где рождается новое. Прижимаюсь и растворяюсь в ней. Словно я опять наверху, в других мирах. Но, положив руки мне на голову, она возвращает меня к себе. Я поднимаюсь и долго целую ее колено, а потом переворачиваю спиной к себе.

Глубже.

Движения и дыхания становятся резче. Как же давно я не дышал. Снова раздуваю пожар — жарче, ярче, гуще. Ее волосы уже в моей руке, а другую она тянет к своей груди. И мы оба встаем во весь рост пережитых чувств.

Глубже. Глубже. Глубже.

Решено.

Я. Остаюсь. Здесь.