Папа Белое Перо

Ничего не предвещало того, что этот день станет для меня особенным. Я пришел со школы, разогрел сырники и суп, лихо разделался с куриной ножкой, а потом с домашкой. Ее почти не задали, хотя в пятом классе с усиленным изучением английского это у нас бывало редко. А все заданное оказалось легкотней.

Только я собрался нашкодить по мелочи или, как говорила мама, напрокудить, раньше обычного пришел с работы папа и принес настоящее копье. То, что копье настоящее, было понятно сразу. За темным, побитым ржавчиной ромбовидным наконечником болталась пестрая и, кажется, вонючая ветошь, а древко было отполировано мозолистыми руками индейцев, эскимосов или еще каких диких гавайцев. Это чувствовалось.

— Хау, Козявыч! Ты сейчас, мой золотой, по-настоящему дашься диву. Отойди-ка! — папа размахнулся и со всей силы метнул копье в дверь туалета. Я едва успел отскочить. Приложив ладонь ко рту, он издал клич команчей и, как был в пальто и ботинках, поскакал вытаскивать его из двери, нелепо подпрыгивая, будто между ног у него была моя игрушечная лошадь.

Удалось ли мне как следует даться диву было непонятно, но охуел я знатно. Такие художественные коленца папа не выписывал никогда.

Обычно встречать его с работы нам с мамой полагалось дневником с пятерками, как с караваем, а также накрытым столом и беспрекословным послушанием. Папа работал директором на заводе и диктатором дома.

А Козявычем меня называла только мама в те редкие моменты, когда ловила на ковырянии в носу. Папа, зажопив меня за этим увлекательным занятием, обзывался «молодым человеком» или «вьюношей» и боролся другими методами. Однажды он ткнул в меня оба своих указательных пальца и соединил их параллельно.

— Сделайте так же, молодой человек, — у него получилась почти ровная линия из плотно прижатых фаланг и костяшек. Я сделал, и оказалось, мои прекрасные вроде бы пальцы-щипанцы больше похожи на грязные изогнутые сучки или козьи рожки.

— Видишь, какие кривые? Будешь в носу ковыряться, еще хуже будет.

Я был в ужасе. Куда уже хуже? Но добычу полезных ископаемых не прекратил. Каждый раз, тайно извлекая из носовых шахт немного козявочной руды, я проверял, не окривели ли мои указательные шомпола еще больше.

— Пап, а что случилось? — я готов был разреветься от вида сквозной дырищи в тубзике и обращения «мой золотой». И вообще, хотел бежать к маме на работу и рассказывать, что пробоину сделал не я, а фальшивый отец семейства, которого подменили инопланетяне.

— Козявыч, не папкай. Зови меня Белое Перо. С сегодняшнего дня мы — семья индейцев племени черноногих. Мама придет с работы, будет Бледная Сова.

В том, что мама будет бледная, сомнений не было никаких. Но я вдруг включился: играть, так играть, по-взрослому. Просто стало обидно, что у великого вождя Белое Перо в сыновьях числится жалкий Козявыч. Вроде я какой-то приемный индейский подсвинок с белорусскими корнями.

Я быстро шмыгнул носом и заявил:

— Тогда мне тоже надо красивое имя.

— Истинно глаголешь... Нарекаю тебя Гагиге-анаквад. Что означает Храбрый Заусенец, — папа еще не совсем перешел на черноногий язык и говорил с легким поповским акцентом.

Не скажу, что я был в восторге от своего нового имени. Хотелось все-таки побыть чем-то более одушевленным. Я спросил, нельзя ли мне хотя бы временно поназываться Зеленым Барсуком или Тагильским Щелезубом. Но возражения с моей стороны в нашей семье принимала только мама.

— Принеси-ка с балкона мой томагавк, Храбрый Заусенец, — важно приказал он, и я сломя голову бросился на балкон за топором, которым обычно рубили кости от всякой говядины. Папа Белое Перо взял черный фломастер и вывел на топорище непонятную, но очень красивую надпись. Хотя до этого я думал, что он умеет только яростно чёркать у меня в домашках. А еще привязал к нему какие-то фенечки, бусы и перышки, которые вытащил из внутреннего кармана пиджака.

— Теперь, Гагиге, нам нужны орлиные перья. Добыть их можно только из настоящего орла.

Где добыть самого орла, папа не сказал. Зоопарков в нашем городке отродясь не водилось, а в зоомагазине, кроме хомячков, рыбок и визгливой свиньи на кассе, отгонявшей школотронов от аквариума, никого больше не было. Стало понятно, что орлов в нашей провинциальной местности на двоих точно не хватит. Я протяжно и обескураженно шмыгнул носом:

— Шмы-ы-ыг... А где ж мы его возьмем?

Белое Перо посмотрел на меня как на бледнолицего идиота:

— Как где? Будем охотиться. Собирайся.

Пока я раздумывал, в чем ходят на охоту индейцы и подойдет ли по такому случаю моя новая курточка на молнии, папа полез на антресоли и вытащил оттуда бело-зеленый свитер «Бойз» с орлом, спортивные штаны с лампасами и куртку «Чикаго Буллз». Это были его реликвии, которые он хранил, и не давал маме выкинуть весь этот хламидиоз. Он быстренько облачился в свой прикид из девяностых, нахлобучив в придачу приплюснутую кепку, и мы пошли.

Возле подъезда парковал свою колымагу склочный сосед из восьмой квартиры.

— Опять машину на газон поставил, Теплый Кал Старого Койота? — папа спросил соседа очень вежливо, а топором ударил очень грубо.

— Пиздык! — боковое зеркало, громко хрустнув, отделилось от кузова и отлетело далеко, брызнув осколками, будто держалось на соплях. Все-таки машины сейчас делают маркетолухи, а не инженеры, металла вообще нет. Ну, во всяком случае, я слышал, что папа так говорил. 

Сосед выходить и подбирать зеркало почему-то не стал, а даже наоборот — полез искать что-то другое под руль.

— Давно хотел это сделать! Тряяяхууу! — Белое Перо издал победный вопль, и мы побежали. Бежал он гораздо быстрее меня, вытянув перед собой кулак и размахивая над головой топором. Видимо, потому что был на лошади. Мне это не очень понравилось: окажись у соседа ружье, меня, безлошадного, застрелили бы первым.

Потом папа соизволил перейти с галопа на шаг и повел меня, запыхавшегося и загнанного в мыло, в детский магазин. Боевой томагавк, правда, пришлось спрятать на входе, чтобы не нервировать бледнолицых. Там мы купили мне лук со стрелами, вертолет на радиоуправлении, краски и еще мешок всякой распрекрасной чепухи.

Рядом был оружейный магазин, где Белое Перо хотел купить дальнобойное ружье для добычи орлов. Но ничего серьезней рогатки ему в этом свитере и без справки от психиатра продавать не захотели. Мы не огорчились. Подкрепились сладостями, которых он накупил без всяких маминых ограничений, вроде «А липка не спопнется?» или «Ты же вчера тонну ирисок съел», и пошли через частный сектор в лесопосадку.

Дальше началось такое невиданное веселье, что казалось, у меня от восторга выпрыгнет сердце. В посадке мы запускали вертолет, стреляли из рогатки по банкам и метали в дерево топор. Было ощущение, будто я улетел в другой мир, спрятанный от меня до поры где-то между небом и землей, и теперь он навсегда останется со мной. Или я смогу попасть в него, когда захочу.

А потом я подстрелил из лука ворону. Не насмерть, конечно, попал только в хвост, из которого выпало два больших пера. Она покрыла нас отборными картавыми матюгами и улетела. Ворону было немного жаль. Но, честно говоря, сожаления эти были незначительные, как мой тогдашний писюн, и радость от меткого попадания перевесила всякие там угрызения совести.

— Храбрый Заусенец, ты заслужил носить свое гордое имя, — Белое Перо торжественно воткнул мне в волосы трофей и нарисовал разными красками полосы на лице.

Мы сидели у костра, распивали газировку и грызли сухарики. Папа задумчиво смотрел на огонь и вдруг сказал грустно:

— Лет тридцать тому назад твой дедушка подарил мне радиоуправляемую машинку на проводе. За ней надо было бегать. В те времена радио тоже было на проводах. А я больше всего в жизни хотел костюм индейца... Эта приблуда для подготовки бегунов быстро мне надоела. Единственная игрушка, в которую я не просил купить батарейки. Но он их покупал, а я делал вид, что мне нравится... Да, а сегодня меня уволили... Всю жизнь я делал только то, что надо, и то, что ждали от меня другие. Только зачем, спрашивается? Жопу рвал, добивался, семьи не видел...

— Ничего, пап. Мы теперь индейцы. Можно на работу не ходить, — сказал я серьезно, и он засмеялся. Потом прижал меня к себе и первый раз в жизни поцеловал в щеку.

Вернувшись домой, мы подкатали штаны, намазали ноги кремом для обуви по колена и стали жарить на острие копья сардельки над газовой плитой. За этим занятием нас и застукала мама. Бледная-пребледная Сова...

Сначала маму вытошнило алфавитом. Такой перепуганной я ее не видел. Игра закончилась. Папа долго объяснял, что это копье единственное, что он унес с работы, которой больше нет. А копье настоящее, и его привез ему друг из Америки. А дверь все равно надо менять. И ничего страшного, и как-нибудь проживем. А мама причитала и пыталась отмыть ваксу с ног и краску с наших лиц. А потом успокоилась и даже улыбнулась нам, совсем как заплаканная маленькая девчонка, закусив губу. А мы угостили ее черной сарделькой, и Бледная Сова расхохоталась, и сказала, что в жизни ничего вкусней не ела.

Отца долго лечили от переутомления и депрессии. Кое-как выходили, и он снова стал работать, как лошадь, хоть и не ломовая. Я не видел лошадей, которые работают для удовольствия, но строгостей стало значительно меньше. Мы иногда все вместе ходили в кино или на озеро стрелять из рогатки, и я даже убил жабу... Но все-таки это был самый счастливый день в моей жизни. Когда папа немного сошел с ума.