Kousmitch Юрий Жуков 07.04.24 в 13:12

Татьянин день

Сапоги вроде одинаковые, но левый промок через незаметную снаружи щель между подошвой и верхом, а правый держался молодцом. Так и шла: хлюпая одной ногой, едва сдерживаясь, чтобы не материться. Домой? Конечно, домой. Куда ей ещё после работы.

Итак, она звалась Татьяной... Прибила бы Пушкина, сама застрелила гада, всю дорогу ей эти слова припоминают, все её тридцать три года.

Фонари в их районе погасли ещё при советской власти, говорят. Умерли, как светлое будущее. Перед каждыми выборами обещают что-то, обещают, но... Это там, в столицах на новую плитку каждый год жалуются, а у них в Лесном асфальт есть — уже счастье. А он есть, есть где-то под снегом. Весной покажется, улыбнётся щербатыми гримасами алкоголика, в это надо верить.

Хоть во что-то надо верить, хоть в кого-то, если в себя не получается.

— Тётя Таня, помочь? 

Да какая я тебе тётя?! А, впрочем, ну да.

Она даже не поняла, что добралась до дома. 

Во дворе не чищено: как Степан Игоревич, дворник, слёг с инфарктом, от которого не оправился, так и всё. Но пройти можно. Левый сапог промок уже до щиколотки, чего уж там терять. А спрашивает это соседский пацан, ему лет пятнадцать. Худой, куртка отцова не по размеру, зато здоровается всегда. Это правильно, это он хороший парень. И отец у него отличный мужик, только больной очень, редко выходит на улицу.

— Да нет, Мишка, спасибо. Всего-то сумка, донесу.

Тот кивает, а сам руку тянет: вызывался, значит не отступит. Отдала. И правда так идти легче, хоть и недалеко осталось. Она ему даже в матери не годится по возрасту, край — в старшие сёстры, а такой старой себя почувствовала, что жуть берёт.

— Спасибо, Миш. Спасибо...

В сумке тетрадки на проверку и продукты, придётся что-то готовить. Аркадий обещал прийти, не годится встречать пустым столом. Курицу запечь, картошки к ней, в холодильнике полбанки грибов есть. Справится. После развода личная жизнь и так те фонари напоминает: как бы есть, но не светит. Аркаша отделается тортом из ближайшего «Магнита» и бутылкой кислого вина, это она знала наперёд.

С одной стороны — хорошо, мужичок экономный, деньги на ветер не кидает. А с другой... Ну, бывший муж гусарил иногда. Всё же надо, надо, это женской душе на благость, когда шампанское ящиками и цветы корзинами. Однако, теперь он в прошлом, а будущее беспросветно, как снег за окном.

— Всё уже, дошли, давай сумку. Спасибо ещё раз!

— Да не за что, тёть Тань, обращайтесь.

Сбежал по пяти стёртым ступенькам и во двор. Наверное, игры у него там какие-нибудь. Снежная крепость или ещё что.

Мишка с родителями и младшей сестрой прямо над ней и живёт. Хорошая семья, простая, но дельная какая-то. Ни драк, ни пьянок, даже дети не шумят. Дом-то двухэтажный, немцы после войны строили из чего Бог послал, всё-всё слышно. 

Сумку на кухню, чтобы руки не оттягивала, сама села на продавленный стул. Разулась. От мокрого носка сразу пятно на линолеуме, но это уже ничего. Это — вытрет.

Двадцать пятое января доживало последние часы. Её день, если верить телевизору, её праздник. А что-то нерадостно, что-то нет на душе ни веселья, ни немного шального настроения, которые только и отличают необычные дни от сливающихся в серую полосу обыкновенных.

Аркадий? Ну, придёт. Да. И за столом посидят нормально, и в постели он... ничего. Такой же скучноватый, как и во всём остальном, но принцев разобрали вместе с конями ещё на дальних подъездах к Лесному. Осталось то, что осталось.

Она сменила носки, переоделась в домашнее, лениво бросая то кофту, то ненавистную серую юбку — когда она уже её сменит, сил нет! — на кровать. После уберёт, после. Пушистый свитер с озорной собачьей мордой сверху, трико на ноги. И любимые растоптанные тапочки. Так оно лучше.

Включила плиту, на пару секунд завороженно глядя на синий цветок газа, вытащила и бросила в мойку картошку. Помыть, почистить, нарезать... Или пюре? 

— Шумные и весёлые гуляния в этот день проходили по всему городу! — излишне бодро сообщил включенный на ходу телевизор. Татьяна не терпела тишины дома, она и так давила её повсюду, даже в школе, во что сложно поверить. Хотя и лишний шум ни к чему: убрала звук почти до нуля. Теперь на экране старенького пузатого «Самсунга» почти беззвучно кривлялась дикторша на фоне яркой столичной толпы.

— Сучка, — беззлобно бросила ей Таня. — Силиконовая сучка. С ботоксом.

На самом деле она даже не завидовала: ни дикторше, ни более молодым и куда более стройным коллегам на работе, ни Свете, Мишкиной матери, удивительно красивой для родившей двоих детей. Всё так как есть, могло быть и хуже. Зато вот квартира от родителей осталась двухкомнатная, по местным меркам — просторная. И в школе всё в порядке. Пусть этим современным детям её русский и литература даром не сдались, она-то предмет любит и старается им преподнести. Старается.

Всё-таки, пюре. Быстрее, резать ничего не надо, только молоко есть ли? Сунулась в холодильник: ага! Выдохнула радостно прямо в морозное нутро, вытащила пластиковую бутылку и поставила на стол.

В дверь постучали, когда курица уже вовсю пахла из духовки, а завёрнутая для тепла кастрюля с пюре ждала своего часа на полу. В грибы чеснока покрошить, не забыть, Аркадий его любит, готов головками жрать. Потом целоваться противно с ним, но тут уж...

А стучат, потому что звонок сломался года два назад. Электрика вызывать — это платить надо, а лишних денег нет. Лучше на сапоги накопить не из мёртвой чебурашки или ещё на что нужное. Кому надо — постучат.

Она машинально поправила причёску у мутного зеркала в узкой кишке прихожей. Старомодное каре делало её круглое лицо ещё массивнее, ещё некрасивее, зато добавляло — как ей казалось — возраста и авторитета перед учениками. Не всем же... в телевизоре.

...и часто целый день одна сидела молча у окна. Нет, так с голоду можно помереть.

— Здравствуйте, любезная Татьяна! — церемонно заявил Аркадий с порога. Был он худощав, мал ростом и заметно сутул. Очки в дешёвой пластиковой оправе постоянно сползали на кончик носа, он поправлял их пальцем, становясь похожим на испуганного старшеклассника. Было в Аркадии нечто искусственное, пластмассовое, но Таня старалась не обращать внимания.

Очень старалась. Изо всех сил.

— И вам, и вам! — с деланной радостью ответила она, принимая коробку с вафельным — дешевле не бывает — тортиком и завёрнутую в бесплатную газету объявлений бутылку вина. Пока Аркадий разувался, отряхивал снег с шапки и пальто, аккуратно вешал всё это в прихожей, она отнесла дары природы на кухню. М-да, не Шато Лафит-Ротшильд, на которое она, впрочем, и в лучшие годы не рассчитывала, но «Медвежья кровь» с криво прилепленной этикеткой — это, как говорят её ученики, немного кринж.

Гишпанский стыд, как припечатали бы во времена мрачной памяти поэта Пушкина.

— Аркадий, мойте руки, почти всё готово! — крикнула она, ища нож. Штопор для пластиковой пробки не нужен. И чеснок, не забыть чеснок в грибы.

— Да-да, Татиана, непременно.

Что ж ты такой манерный-то, а? Сказал бы запросто: хорошо, любимая.

Но она не любимая, её просто ебут в свободное время.

Таня открыла бутылку и понюхала. Медведь, если согласиться, что это его кровь, умер в муках от проказы. Хоть бы «Мартини» принёс любовничек, тоже дрянь, но уж лучше этого.

Аркадий появился на кухне, отряхивая руки. То ли забыли научить пользоваться полотенцем, то ли он просто брезговал. Хотя нет, когда купался после секса, вполне себе вытирался. 

— Грибочки? Грибочки я люблю! — почему-то слегка плаксиво, словно подражая какому-то киногерою, заявил от с порога. Вытер остатки воды с рук прямо о джинсы, уселся на табуретку и застыл, глядя на хозяйку. — С чесноком, я так надеюсь?

— Обязательно и непременно.

Он облизнулся, показав кривые зубы с тёмными точками кариеса.

Татьяна посмотрела в окно. В приоткрытую, чтобы не задохнуться газом, форточку лениво летели снежинки. Где-то в полутьме зимнего вечера равномерно скрежетала лопата. Тр-р-р. Потом пауза — видимо, загребали снег и отбрасывали в сторону, затем снова — тр-р-р.

— Кто-то двор убирает! — удивилась она. — Чудеса. Неужели дворника нашли?!

— Не-е-е, — протянул Аркадий. — Это не дворник. Сопляк какой-то. Я когда шёл — видел. Он мне такой: здрасьте! Худой как дрищ, лопата длиннее его, а туда же.

— И что, вы поздоровались? — вне постели они были строго на «вы», что молча бесило Татьяну второй год.

— Ещё чего! Шпана малолетняя, знаю я таких. Ответишь, потом слово за слово, а под конец лопатой по голове. Или ножом в живот. Наркоманы сплошные!

— Это ж Михаил. Мишка. Сосед мой сверху. Он хороший...

— Нету сейчас хороших, всё уроды одни. Я вам, любезная Татьяна, вот что сейчас расскажу: два дня назад на работе задержался, иду уже под вечер, а навстречу двое таких вот... мишек. Я левее беру, они мне навстречу, правее — тоже сворачивают. Темнотища уже, часов десять, тропинка узкая, а их двое. А я один.

— Какой ужас, — ровно сказала она. — И что же?

— Да слава Богу, ничего, — смутился Аркадий. — Разошлись как-то. Но ведь могли избить, ограбить. А то и убить!

— Вам очень повезло, очень.

«А может, ты просто ссыкло?».

Она разлила вино по бокалам, чуть-чуть попробовала на язык, не дожидаясь тоста, чем, видимо, удивила гостя. Ну уж нет: это не кровь кого бы то ни было, это его желчь. 

Встала и неторопливо вылила весь бокал в раковину.

— Оно... Двести рублей бутылка... — огорошено пискнул Аркадий.

— Оно — дрянь, дорогой. Дешёвая несъедобная дрянь. Говно, если так понятнее. Как и ты сам. Как и всё, что ты можешь дать людям.

Татьяна поняла, что ей всё смертельно надоело. Вообще, всё: никчёмный мужичок, который рассчитывает ближе к ночи, сопя, подёргаться на ней, пуская слюну из попахивающего гнилью рта, и уснуть, по-лошадиному всхрапывая и пинаясь ногами ближе к утру. Беспросветная жизнь, в которой она вроде как бы и не виновата, но принимает её, надевает, как надоевшую серую юбку. Отсутствие чего-то светлого. Важного. Полноценного — да, так оно вернее.

Замуж ей надо. И не за этого слизня, что хлопает белёсыми бабьими ресницами из-за грязноватых стёкол очков, а за нормального мужика. 

Нет их? Ха!

Аркадий встал, суетливо допивая пародию на вино. Аккуратно поставил пустой бокал в мойку, заткнул бутылку растерзанными остатками пробки и сунул в карман джинсов, став похожим на алкаша со старой карикатуры. Потом схватил нетронутую коробку с вафельным тортом и побрёл в прихожую.

Она не препятствовала. Татьяна стояла и смотрела в залепленное снегом окно, не обращая внимания ни на что больше. Из духовки потянуло уже дымком медленно подгорающей курицы, в прихожей хлопнула дверь за ушедшим — хорошо бы, навсегда! — гостем, а она всё стояла и стояла у окна, слушая неторопливый скрежет лопаты. Пауза. Потом снова — тр-р-р.

Не обращая внимания на дым из духовки, она накинула куртку и — как была — в тапочках вышла на крыльцо старого дома. Теперь Мишкин силуэт стало видно: парень не отлынивал, чистил и чистил двор.

Не за деньги. Не по чьей-то просьбе. 

Просто потому, что так надо: если не он, то кто?

Она стояла и смотрела на соседского мальчишку. Не было особых мыслей, не было — упаси Господи! — какого-то влечения, похоти по отношению именно к нему. Мал ещё, а когда повзрослеет, она станет бабкой. Нельзя желать чужого будущего мужа.

Татьяна наконец-то праздновала, потому что обычные дни кончились, а настоящие мужчины — нет. И дело здесь вовсе не в возрасте.

Она повернулась и пошла домой.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 106
    21
    558

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • alexeygagach

    Перечитал с удовольствием. Ламповое, но вызывающее ощущение внутренней тревоги. Как я помню — конкурсное? 

  • plusha

    О. Сорока 

    Не все конкурсы помню, но тот да. Разбор не помню уже, но был, да, большой.

  • Kousmitch

    plusha 

    А вот интересно, кстати, массовое мнение меняется с годами. Текст тот же, а восприятие - разное.

  • plusha

    Юрий Жуков 

    Наверное....я тоже по некоторым своим это замечала, да.

  • petrop

    Годный рассказ, чо, зря майор этак, пусть читает лодырь!

  • alibabaiff

    это жэ ещё надо суметь так тошнотворно изобразить мужика! ужос!!

  • YaDI

    Про безнадёгу - оччень збсь!

    кстати, о "мугого в сущности". здесь ещё остались пиксели, помнящие автора. в общем, нутыпонел

  • elvi

    Я тоже помню этот рассказ. Наверное, он должен вселять надежду в таких вот аркадиев) 

    Не поняла, почему Татьяна сама открывала вино и сама разливала его по бокалам. И почему пробка оказалась растерзанной, она её грызла? 

    В общем, мне понравилось, как автор выписал всё это безрадостное существование, но почему оно такое безрадостное, я не поняла. А сама история мне не понравилась, такой стереотип - одинокий человек должен как бы согласиться на любой вариант, даже на такой убогонький. Ужас вообще!