Round the roundabout, ч. 2
***
Генриетта Морган и Маргарет Миллер.
Я записывал на форзаце своей библии: у Генриетты — очки и рюши, у Маргарет — усы и бусы.
Я зарисовывал в блокноте очки в толстой оправе и мятые рюши на платьях Генриетты, светлые усы и круглые деревянные бусы Маргарет, но все равно каждый раз путал их имена.
— Маргарет, — мягко говорил я, выслушав очередную жалобу на кота ее соседки, — Господь велел нам... — Я Генриетта, — скрипела древняя старушонка, поправляя очки на слишком коротком носу.
— Генриетта, — умолял я, — Присматривайте за вашим котом, он выкапывает цветочные луковицы в саду миссис Миллер.
— Это я миссис Миллер! — взвизгивала усатая пожилая леди.
Голова у меня от них шла кругом. Каждое воскресенье я оказывался в эпицентре очередной свары, затеянной вокруг толстого черного кота с белым бантом на шее.
Я был терпелив и кроток, вежлив и учтив. Я сочувствовал, я сопереживал, я учил, я наставлял, но эти две склочные кошелки пропускали мои слова мимо ушей и продолжали вынимать из меня душу своими бесконечными жалобами друг на друга.
В один из дней я не выдержал.
— Хватит! — гаркнул я и стукнул по пасторской конторке кулаком, — Заткнитесь обе, к чертовой матери!
Миссис Миллер заткнулась, а миссис Морган наоборот набрала побольше воздуха, чтобы продолжить. Выдохнуть она уже не смогла — запрокинула голову, дернулась и умерла прямо на церковной скамейке. Доктор потом сказал, что от старости, но я-то знал, что это я убил ее словом.
Генриетта умерла через месяц. Просто увяла, как ландыш на исходе весны.
Или это была Маргарет. Оба раза я не решился заглянуть в гроб, чтобы проверить, есть ли у усопшей леди усы.
И я умыл свои снова испачканные смертью руки.
***
— А я не умею отличить барсука от енота, — сообщила Роуз, выслушав мою исповедь, — Иэн учил меня, но я все равно их путаю.
Я рассмеялся — в первый раз с тех пор, как покинул материк.
— Ты позволишь нам остаться тут? Иэн что-нибудь придумает, подыщет безопасное место для меня, и мы уедем. Это вопрос нескольких дней.
— Позволю. Пока Иэн занят, ты можешь потренироваться различать животных — тут неплохая библиотека.
Она пришла ко мне ночью, испуганная, сонная, в одном носке.
— Там гроза, а Иэн куда-то вышел.
Я откинул одеяло. Она скользнула под него. Ее растрепанная голова оказалась на моем плече, горячая щека обожгла голую кожу. Я уловил запахи теплого молока, печенья и крема для рук
— Ты роза, а пахнешь ромашкой, — произнес я вслух свои мысли.
— Называй меня лучше Вайолет. С этим именем мне не так страшно.
— Как вы оказались на острове?
— Как и все — приплыли на пароме.
Она замолчала ненадолго, потом продолжила: — Мы все время то плывем, то летим, то едем. Иногда мне кажется, что вот, мы наконец нашли безопасное место — можно арендовать маленький домик, развесить в шкаф платья, познакомиться с соседями, как мой брат сразу же находит нас, и мы бежим, бросив все. На этот раз Дарио появился так внезапно, что у меня даже не было времени переодеться. На пароме ночью так холодно от воды и ветра, а в моем чемодане не оказалось никаких теплых вещей. Я нашла в баре свитер, кто-то оставил его на стуле. До сих пор испытываю благодарность.
— Каждому воздастся, — пообещал я.
Роуз уснула. Я лежал, не шелохнувшись, до самого утра. Слышал, как хлопнул входной дверью вернувшийся Иэн, как привезли и оставили у порога молоко, и думал о черно-белой комнате.
За десять лет пасторской службы в небольшом приходе, исповедующем принципы ненавязчивой скромности, пуританской воздержанности и теплого добрососедства, я убедился, что люди в своем большинстве скучны, предсказуемы и порождение крокодилов.
Леди в фамильных драгоценностях подворовывали банки с консервированной фасолью из корзины помощи для бедных, джентльмены не могли удержать в штанах свое хорошее отношение к несовершеннолетним падчерицам. Родственники годами судились за дырявые скатерти, колченогие стулья и резиновые грелки.
Иэн черты не преступил, не поддался соблазну. Не от душевной чистоты, полагаю, просто испугался. Слишком велика оказалась бы плата за сомнительную честь оказаться первым у бестолковой и ненужной ему, как бело-синий фарфоровый шар, влюбленной девочки.
Вряд ли он вообще помнил о ней, когда она через десять лет заявилась к нему с предложением поработать ее телохранителем. Роуз не говорила, пыталась ли она снова соблазнить его, но я и без ее слов знал ответ. Такие, как она, никогда не успокаиваются.
Она всхлипнула во сне, и я прижал ее к себе покрепче.
Не важно, что именно не поделил Дарио с родной сестрой, каинская обида, как раскаленный уголек из рождественского носка Роуз — тлеет долго и в любой момент может спалить неаккуратно подстеленную солому.
Погружаясь в сон, я вспомнил, что давно не проверял, исправны ли гостиничные огнетушители.
***
В один из дней Иэн не вернулся.
Каждый вечер он проводил в «Дуглас Армз», самом большом пабе, где собиралась сомнительная публика. Большой телевизор со спортивными каналами, дешевый лагер и веселые девицы представлялись ему куда более приятной компанией, чем мы с Роуз.
Мы прождали до рассвета. Я, сонный — за стойкой, вздрагивающая от каждого шороха Роуз — у окна, в кресле. В восемь утра я уговорил ее пойти немного поспать.
— Дарио его нашел, — она скривила бледный рот и разрыдалась.
Она дрожала и тоненько всхлипывала. Я отвел ее в свою комнату, укутал в одеяло, поцеловал не в висок, а в лоб, как дитя, и пел ей колыбельную про сверкающую звезду, пока не убедился, что она уснула.
Иэн не появился ни к обеду, ни к ужину.
— Он его нашел.
Сидя за кухонным столом, Роуз ломала печенье. Стакан с молоком стоял нетронутым.
— Нашел и убил. Теперь будет моя очередь.
— Не будет, — я отряхивал ее пальцы от крошек, — Ты ведь со мной.
— Иэн теперь кормит рыб где-то под скалами. Очень скоро Дарио придет за мной.
— Роуз.
— Я не Роуз. И не Вайолет. И даже не Лили. Он Дарио, а я Дария. Понимаешь?
Я не понимал.
— Мы одно целое. Мы похожи, как две капли ртути. Одна из них всегда сольется с другой, поглотит, займет ее место.
— Вы близнецы, — дошло наконец до меня, — Хочешь мы поедем искать Иэна?
Роуз растерянно посмотрела на меня и снова расплакалась.
В «Дуглас Армз» было людно. Орал телевизор, стонали болельщики, следившие за футбольным матчем. Я протиснулся к стойке, заказал виски себе и бармену.
Перекрикивая галдящую публику, мы обсудили надвигающийся шторм «Флориана», подавившегося хот-догом юного альбатроса, первую помощь которому оказал проходящий мимо учитель математики, треску в сливочном соусе и птичий грипп, прежде чем я спросил его про Иэна.
— Видел я твоего приятеля. Заходил вчера. Очень за него рад — он наконец нашел, что так долго искал.
Через двадцать минут я вернулся к ждущей меня в цветочном магазине Роуз.
— Иэн встретился в пабе с молодым человеком, — сообщил я, глядя, как бледнеет ее лицо, — Они уехали вместе. Хочешь сейчас поедем в полицию?
— Нет, — она закрыла лицо руками и заплакала.
***
Иэн не вернулся ни через неделю, ни через две. Видимо, новая работа, которую он нашел, пришлась ему по душе.
Я не стал рассказывать Роуз, как он показывал бармену вырезку из газеты с объявлением, что требуется неболтливый водитель, готовый на многое, и спрашивал, знаком ли ему наниматель.
— Ваш друг был так рад, что ему выпала возможность переменить участь.
Мой друг. Я только однажды выпил с Иэном в этом пабе, но уже прослыл его другом. Убеждать бармена, что это не так, я не стал. Мой гость в тот вечер перепил, и я целый час слушал, как он устал от слишком тяжелой ноши — защищать Роуз.
— Мне всегда было ее жаль, — оправдывался он, — С самого детства. Заброшенный ребенок, которому не повезло родиться девочкой. Отец отыгрался на ней за свое разочарование: мальчиковая одежда, мальчиковые игрушки. Даже имя! Был такой персидский царь Дарий. Футбол вместо балета, гольф вместо рисования, охота. Есть девочки, которым это все нравится, но Дария не такая. Она слабая и хрупкая.
— А ее брат? — спросил я, начиная понимать, что так царапало в ее наспех придуманной для меня истории.
— Какой брат? — изумился Иэн.
Роуз проводила всё время в библиотеке. Осунулась, подурнела, ее волосы потускнели, локоны развились.
Она отказывалась от молока, от печенья и приходить в мою комнату.
На исходе сентября в город приехал лунапарк.
— Сходим, — уговаривал я Роуз, — Развеемся.
Не сразу, но она согласилась.
Главную улицу украсили гирляндами из разноцветных флажков, на площади поставили шатры и карусели.
Мы заглянули в каждый аттракцион, объелись сахарной ватой и пончиками с белой глазурью, запивая их грушевым сидром. В тире я выбил четыре из десяти — держать раньше в руках оружие мне не доводилось, только канделябры.
Роуз досталось выбрать призовую плюшевую игрушку.
— Вон того енота я забираю с собой, — стоя ко мне спиной, она тянется к полке.
— Это барсук, — не глядя, поправляю я, — У енота темные очки, у барсука две полоски.
И Роуз смеется — счастливо и легко, как я и не знал, что она умеет.
Вечером я прошу ее снять с лица толстый слой грима, стереть тушь и красную помаду.
Клетчатая юбка в широкую складку закрывает колени, белая школьная рубашка застегнута до самого горла. Школьный галстук нашелся в глубине чемодана, с которым приехала Роуз.
— Cross the road, — мои холодные пальцы бесцеремонно задирают подбородок, круглый воротничок белой форменной рубашки поднимается вверх.
— Round the roundabout, — разноцветная полиэстровая полоса делает первый оборот.
— Through the tunnel, — треугольный конец скользит вниз.
— Under the bridge, — я затягиваю петлю так, что едва можно сделать вдох.
Она хочет, чтобы я затянул ее туже.
На мгновение я вижу перед глазами паром. Темно-синяя громадина с собравшимся на капитанском мостике конклавом выпускает из широкой трубы черный дым и начинает медленно двигаться на меня. Я знаю, что на этот раз крушение произойдет.
***
Я продлил контракт в отеле «Солнечный Свет» еще на год. Обязанности мои не изменились. Я протираю пыль, проверяю проводку, перетряхиваю постели, чтобы не завелась плесень и время от времени принимаю гостей. Предоставляю им комнаты для переговоров, слежу, чтобы на кухне не заканчивались чай, молоко и овсяное печенье с шоколадной крошкой.
Запущенный сад я расчистил: большой квадратный кусок засеял под газон, на маленьком прямоугольном разбил клумбу с розами, фиалками и лилиями. Иногда в него наведываются лисы и ежи.
Я больше не боюсь воды, большого механизма под названием Бог и скучаю по Роуз. Дарио все-таки добрался до нее. Кажется, на нем был дорогой костюм и разноцветные кеды.