22. «Эх, яблочко, куда ж ты котишься?» (окончание)
Часа в три приехал на обед папаша. Отобедав, он засунул сигарету в широкий рот и важно вышел на огород.
— Хорошо-то как, Гусена! — родитель потянулся и прикурил сигарету. — Счас бы пару рюмок накатить и в койку с ба... — посмотрев на меня, осекся.
— Курить вредно! — раздался ехидный голос прятавшегося за бочками с дождевой водой Виталика.
— Не учи отца детей делать! — папаша окинул довольным взглядом грядки. — Что ты там все за бочками трешься? Феи там голые купаются?
— Какие феи? — не понял брат.
— Эх, молод ты еще. Подрастешь — поймешь, какие в здешних краях бывают соблазнительные феи... И ты бы не шкерился за бочками, как Миклухо-Маклай, а то вспомни про тот случай, когда шаровая молния семьдесят литров воды за раз испарила. Тогда она влетела в бочку, а ведь могла влететь в тебя... Смотри, а то и сам можешь так под раздачу угодить. Может она специально за тобой охотится? А не только наркоманы, порожденные больной фантазией твоей пьесопишущей мамаши.
Бледный Виталик как ошпаренный выскочил из-за бочек. Опыт общения с шаровой молнией у него уже был.
— Ты полегче, чем семьдесят кэ-гэ, запечешься, как молочный поросенок. — Продолжал пугать папаша. — Останется лишь яблоко тебе в рот положить. Для аппетиту и антуражу.
По мере движения лысой головы взгляд его остановился. На одной из яблонь, отстоящих на ряд от забора, в густой листве наблюдалось какое-то подозрительное движение.
— Эт что такое? — с подозрением посмотрел на меня.
— А я откуда знаю? — ответил я, пожав плечами.
— Гога, сгоняй в спальню и принеси бинокль. Только аккуратнее, а-то разобьешь, криворукий.
Виталька кинулся выполнять поручение.
— Слушай, там вроде как человек, — продолжал размышлять папаша. — Что он там делает?
— Может, гадит? — предположил вернувшийся брат, протягивая футляр с биноклем.
— Ты по себе не суди, каловичок. Счас узнаем, — папаша навел окуляры и покрутил настройку. — Дундук какой-то незнакомый... Твою!!! Яблоки рвет в пакет! Прикиньте, у нас на глазах похищает наши яблоки! Куда катится мир? Вот где собака порылась! Гога, сбегай и скажи ему, что яблоки рвать нельзя.
— А вдруг это наркоман? — у Виталика была вдолбленная матерью идея-фикс, что его похитят наркоманы для производства из мозга наркотиков.
— Вот ты баран! Зачем наркоману яблоки?
— А вдруг он меня заманивает?
— Совсем ты, козленок, ополоумел с мамашиным воспитанием! Гусена, неси «воздушку»!
Я сходил в дом и принес пневматическую винтовку.
— Прикиньте, как нагло тырит, — продолжал вести наблюдение папаша.
— Рындон! — с чувством выдал Виталик.
— Чего? — папаша навел бинокль на него. — Чего сказал-то?
— Он же слова путает, — поспешил прояснить я. — Рынду с гондой, микологию с мирмекологией, Мане с Моне...
Брат действительно путал слова и часто лепил отсебятину. Например, подберезовики называл подбородовиками, комбайнеров комбайнистами, а рататуй — таратуем.
— Вот же недопеченный хорек! Рындон! Ишь ты! Пули не забыл, Гусена?
— Нет. А ты что, будешь в него стрелять? — поинтересовался я.
— Ах, не спрашивайте! Нет, !!!, просто смотреть буду! Давай ствол! — выхватил у меня из рук винтовку и зарядил. — А ты где таких слов нахватался? Хренологий всяких?
— Книги читаю.
— Ну, ну. Смотри, этому в книгах не научишься. Учитесь, пока батька жив. — Раздался хлопок выстрела. Ничего не произошло. — Прицел сбит, — вновь переломил ствол, заряжая. — Куда упреждение брать?
— Левый нижний угол.
— Следи в бинокль за точностью, — раздался очередной хлопок.
Со стороны яблони послышался крик.
— Попал!!! — возликовал папаша. — Кранты конокраду!!!
— А где лошадь? — недоуменно поинтересовался Виталик.
— Украли!!! — смехом пораженной проказой гиены отозвался папаша. — Пока ты клювом щелкал, свои лошадку-то и увели. В овраге доедают.
Раздался очередной хлопок и вскрик с яблони.
— Пристрелялся! — как ребенок радовался папаша.
— Эй ты, дундук на дереве! Ты меня слышишь?
— Да! — донесся приглушенный крик.
— Эй, на шхуне, Лом не проплывал? — продолжал развлекаться папенька, спуская курок.
Ответом был очередной вскрик.
— Значит, не проплывал, — удовлетворенно констатировал ворошиловский стрелок. — Эй, дебил, клади яблоко на голову!
— Зачем?
— Будем в Вильгельма Теля играть. Если яблоко сшибу, то я тебя усыновлю!
— Вы больной?! — провизжали с яблони.
— Больным будешь ты, скотина безрогая!!! Еще не знаешь, с кем связался!!! Я — Черный плащ!!! Я не мазила, я Чингачгук — верный глаз! Гусена, неси ружье!
— Эй, ты чего? Крыша поехала? — спросил я.
— Завалим урода! Не ссы, он не местный. Эй ты, соловей фруктовый, ты чей?
— Я в гости приехал!
— Значит, никто тебя искать не будет, простофиля. Молись, тетерев ощипанный.
— Не надо! Я уйду!
— Никуда ты теперь не уйдешь, удав плюшевый! Хана теперь тебе будет! Секир башка будем делать! Я тебя вообще сейчас одной пулей с дерева могу снять, как ворошиловский стрелок фашистского генерала. А потом прикопаем по тихому под навозной кучей и никто тебя и со служебной собакой не найдет. Будешь там, пока все кости в навозе не сопреют, ворюга мелкий!
— Не надо!!!
— Да тебя никто и искать не будет: или на кротов — вампиров или на енотов — трупоедов подумают. Одним пропавшим меньше, одним больше — невелика беда. А ну живо кричи кукушкой, пока из ружья не стрельнул!
— Ку-ку-ку-ку...
— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?
— Ку-ку-ку-ку-ку-ку...
— Гога, считай! — очередной выстрел и очередной вскрик. — Попробуешь спрыгнуть и убежать, пристрелю! И закопаем в навозе, там и разложишься — никто и никогда не найдет! Кукуй!
— Ку-ку-ку-ку-ку-ку...
— Будет знать, как воровать чужие фрукты, — важно пояснил папаша. — Гога, на, возьми винтовку и попробуй попасть в ворюгу.
Виталик, довольный оказанным доверием, схватил «воздушку» и выстрелил.
— Забор, — констатировал я результат выстрела.
— Не в меня пошел, — горестно вздохнул папаша. — Эй, на шхуне, полундра! Теперь кукарекай!
— Кукареку! Кукареку!
— Теперь кукушка.
— Ку-ку-ку-ку-ку-ку...
— Гога, принеси свистульку свою.
У брата украденная у кого-то металлическая свистулька. Туда заливалась вода, и если дуть, то игрушка издавала соловьиные трели. Он приволок свистульку.
— Эй, гегемон, сможешь вот так — будешь жить!
— Гога, высвести нам, как в «Соловушке».
Брат начал выводить соловьиные трели.
— Хорош, — скомандовал папаня. — Эй, лишенец, слышал как надо? Свисти, удот!
В течение двух часов папаша развлекался, заставляя кричать и свистеть незадачливого воришку, пока не закончились все известные ему птицы и пули в пачке.
— Беги! — наконец смилостивился он. — Ату его, ату! — орал вслед улепетывающему подростку. — Огня, пришли с огнем! Учитесь бестолочи, пока батя жив. Вот ты бы, Гусена, просто банально набил ему рожу, а я ему урок на всю жизнь преподал!
— А если он в милицию пойдет?
— А что нам милиция сделает? Мы разве по кому-то стреляли? Нет, он нас оговорил.
— Х-м... Поживем — увидим.
— Вот ты зудень!
— Ничего я не зудень!
— Зудень! Зудишь, как совесть русского художника над ухом народа.
— А вдруг у него родственники есть? — продолжал сомневаться трусоватый братец.
— Родственники? — папаша почесал лысую голову, с наслаждением размазав по ней насосавшуюся крови комариху. — Родственники у него есть — к кому-то же он приехал. Но что они нам могут сделать?
— Подожгут, — Виталик побаивался пожаров, которые тогда довольно часто случались в нашей деревне.
— За что? За невинную шутку и поджигать? Тебе голову напекло в кепке! Заставить бы тебя сожрать черпак толченого чеснока с перцем чили!
— Зачем?
— Для поднятия боевого духа! Чтобы ты не менжевался и не дрейфил!
— Мамка столько чеснока не даст, — насупился брат.
— Это точно. Ведите себя как отпетые негодяи, побольше цинизма, но без мелкой уголовщины! Кодекс нужно чтить, как завещал великий Бендер.
— Ты же мог глаз ему выбить, — сказал я. — Что бы мы с ним тогда делали?
— Ёк-макарек! Мог бы — выбил бы. Не каркайте, ничего не случится. Батю слушай! Умнейше, сильнейше и красивейше нас нет никого! У запора два врага: чернослив и курага! Ладно, хватит расслабляться. Поехал я работать дальше.