UrsusPrime UrsusPrime 26.03.24 в 09:22

Страх (часть 1 из 3)

Вместо пролога

Она решила, что ей пора родиться. Миллионы лет стягивала к себе мельчайшие частицы, чтобы в одно мгновение во вспышке термоядерного взрыва воссиять ослепительно-яркой новой звездой.

Весть о её рождении разнеслась ударной волной по всей галактике, по всем слоям и измерениям. И горе было тем, кто эту весть услышал...

 

Яхта фельдегерьской службы Его Императорского Величества «Десяти святителей» выпала из подпространства. Безжизненная и тёмная, она мало отличалась от астероидов, кружащих вокруг звезды, словно стая мотыльков вокруг фонаря. Те, кто приближался слишком близко, зачарованные чудесным сиянием, тут же сгорали, не оставляя после себя даже пепла.

Но минута, другая. И по корпусу заметались крохотные огоньки, а в мертвых дюзах затеплилось еле заметное голубое сияние, которое словно пыталось противопоставить свой свет звездному. Яхта медленно, нехотя, рывками развернулась и стала отдаляться.

Но свет слишком манил — дюзы вскоре вновь потемнели и яхту потянуло обратно — медленно, но неотвратимо.

***

На мостике воцарились тишина.

— Вот и всё, — сказал старший механик, заблокировал консоль и закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла.

Мерно гудела вентиляция, перемигивались красные огоньки на голосхеме яхты, фиксируя все новые неполадки, перешептывались вполголоса вахтенные.

— Сколько? — спросил капитан, сохранявший показную невозмутимость, лишь дернувшийся кадык, ударившийся о узкий воротник кителя, выдавал обуревающие его эмоции, — нам осталось?

Старший навигатор развернулся в кресле, неопределенно скривил губы, и, сцепив кончики пальцев, выдал неутешительный прогноз:

— Часов пятнадцать, может, двадцать, если снова сможем двигатель запустить. Кстати, Рудольф Сергеевич, разрешите обратиться?

Капитан махнул рукой в белой перчатке:

— Знаю я, что ты хочешь сказать, Александр Яковлевич: «Я же говорил...»

— Именно так, — ехидно улыбнулся навигатор. И сразу погрустнел. — И вот обидно, знаете, я же всегда прав оказываюсь, всегда! Сколько лет мы вместе ходили? Двадцать семь? И вы всегда меня слушали, а сейчас то чего случилось?

— Что случилось, что случилось... Его высокоблагородие министр Гессе случился.

Капитан встал, заложил руки за спину и стал вышагивать туда-сюда, заставляя вахтенных вжимать голову в плечи, когда он проходил за их спинами.

— Ему же все быстрее, быстрее нужно было... Все торопится, всё дела у него срочные. Чтоб ему провалиться, фанфарону расфуфыренному.

— Вы могли бы настоять, описать опасность прохода через молодые туманности. Я же всем вам подробно рассказал.

— Побоялся, — отвел глаза капитан. — Стоило мне заикнуться про четыре прыжка... Да, был неправ, признаю. Да, виноват. Я вас сюда завел. Ко-све-нно, но виноват, — по буквам произнес он. — Впрочем, повинную голову не секут, не так ли?

Навигатор лишь качнул головой с саркастической улыбкой на лице.

— Что со связью?

Офицер связи отрицательно покачал головой.

— Когда будет?

— Никогда, ваше благородие. Пытаемся из запчастей что-то придумать, но скорее от безысходности. Дальней связи не будет — фокусировка скарификатора сбита.

— Дааа... Попали как кур в ощип...

В обзорный экран медленно вползала лохматая голубая звезда, закрывая все видимое пространство — корабль медленно вращался. Светофильтры автоматически затемнились.

— Красиво, — задумчиво проговорил капитан, рассматривая пылающий шар.

— Смертельно красиво, — добавил навигатор.

На мостике вновь надолго воцарилась тишина.

 

Минуты капали одна за другой. Звезда вновь скрылась и стал виден космос с тысячами сияющих звезд. Где-то там, среди скопления Волопаса — Прея, где, скорее всего, уже заинтересовались, почему министр задерживается — он ведь никогда не опаздывает.

«Точность — вежливость министров», — говорил он. Некоторые даже шутили, что, если он хоть раз куда-то опоздал, значит — умер. И были, похоже, правы. Но может, когда начнут искать его, найдут заодно и нас?

— Павел Аристархович, ну что там?

— Главный реактор не выходит на мощность. Не могу понять причины. Уже двоих в горячей зоне потерял — флуктуации неизвестной природы. Вероятно, близость звезды влияет. Сидим на резервном, который тоже на ладан дышит — перегрев второго и третьего контуров. Если пойдет в разнос, придется отстреливать отсек.

— Опять вы мыслью растекаетесь по древу, Павел Аристархович. По сути доложите.

— По сути так по сути: через восемь часов, плюс минус, придется гасить резервный реактор, через десять — мы, сидя в полной темноте, начнем умирать мучительной смертью от жары и удушья. Так достаточно по сути?

— Более чем, — буркнул навигатор. — А может, раз всё равно ничего нельзя сделать, прямо сейчас разгоним реактор и...

— Лучше бы на звезду упасть и сгореть в ее лучах, — задумчиво, попирая все нормы субординации, выдал один из вахтенных, и продекламировал: «И если падать — лучше падать грудью».

— Ага, ща, у боцмана весла возьмем и погребем к звезде, чтоб грудью упасть.

— Виноват, не подумал, — вахтенный смутился, покраснел и спрятался в своей консоли.

— Экипажу бы нужно объявить... — проговорил старший механик.

— Могут взбунтоваться, — отрезал капитан.

— Неужто боитесь расправы? — усмехнулся навигатор, вновь поворачиваясь в кресле и буравя взглядом золотые пуговицы на кителе.

— Да, боюсь, — вдруг, вместо ожидаемой вспышки гнева, признался капитан. — И всегда боялся. Даже в свое время отказался от службы на линейном крейсере «Его Свершения» из-за этого. Думал на яхте — экипажа раз два, кому тут бунтовать?

— А я думал, что Руднев бесстрашный, раз не побоялся послушать старого торопыгу. А оказывается и ему ведомо чувство страха.

Все обернулись на вошедшего тучного, но очень плотно сбитого господина в бордовом сюртуке.

— Ваше высокопревосходительство, — капитан склонил голову, остальные присутствующие вскочили и поклонились.

— Шушукаетесь, значит. И когда мне собирались сообщить? А то сижу — ни сном, ни духом, речь учу, а мне мои пташки поют, что пустым занят и зря время свое трачу, которого и так мало. Вы знали, что время — конечно. На всю жизнь вам выделена совсем небольшая его кучка. Но сыплют его вам щедро с самого рождения, не заботясь о будущем. Каждый день в детстве для вас бесконечен, и вы часами можете сидеть и заниматься ерундой. Вы взрослеете, и поток становится жиже. Уже не по горным порогам бежит и бурлит время, а течет медленной равнинной рекой. Вы стареете, она мелеет. И вот, вам уже сто лет. И той струйки, оставшейся от ревущего водопада, уже не хватает, чтобы даже утолить жажду жить. И вам становится страшно — что будет, когда этот ручеек иссякнет?

Человек обвел взглядом всех присутствующих, завороженно слушавших одного из лучших ораторов Империи.

— И я вам скажу — вы просто что-то не успеете. Человек всегда что-то не успевает. Даже на смертном одре он будет думать, что он мог бы сделать, если бы попусту не тратил свое время. Судя по тому, что я услышал, через, — он сделал паузу, вопросительно взглянув на навигатора.

Тот опомнился, быстро обернулся к консоли, и сообщил:
— При сохранении текущей скорости, через одиннадцать часов тридцать две минуты.

— Да, через одиннадцать часов тридцать две минуты, мы непременно, да да, господа, непременно упадем на звезду — никто за нами в молодые туманности, кроме нас с вами, — он упер осуждающий палец в недовольно запыхтевшего капитана, — в здравом уме не сунется. Даже если б мы могли подать сигнал бедствия.

— Мои люди работают...

Министр лениво отмахнулся.

— Единственная сейчас задача для экипажа — убить время, которого у них слишком много и которое они не преминут потратить самым бесполезным способом. А у меня его слишком мало, и я, как уже говорил, не привык тратить его попусту. Рудольф Сергеевич, у вас же еще есть честь, коньяк и какое-то оружие, кроме ножа? — кивнул он на кортик, ручку которого сжимал капитан.

Капитан вытянулся по стойке смирно и щелкнул каблуками:

— Разрешите проводить, ваше высокоблагородие?

— Не сомневался, что проводите.

— После вас.

Министр усмехнулся и, не прощаясь, покинул мостик.

— Честь имею, господа, — коротко склонил голову капитан, снимая фуражку. Задумчиво посмотрел на тулью с золотым шитьем и оставил на кресле. — Александр Яковлевич, принимайте командование.

Офицеры молча проводили капитана взглядами, продолжая стоять, даже когда он ушел и гермодверь закрылась.

— Трусливые крысы первые бегут с корабля, — вдруг зло проронил один из операторов оружейных систем и сплюнул на пол. И тут же забулькал из рассеченного взмахом атомарного клинка горла.

— Может и трусы, да не тебе их судить, — спокойно прокомментировал случившееся новый капитан и похлопал по плечу караульного, уже вернувшегося на свой пост.

— А как же суд, трибунал?

— Оскорбление приближенного императора и капитана Императорского флота. Даже по отдельности — смертная казнь. А тут двоих сразу. Считайте, что легко отделался.

— А команде бы все-таки нужно сообщить... — снова подал голос Павел Аристархович.

— А зачем? Я ведь тоже боюсь бунта, как и Рудольф Сергеевич. Но, заметьте, не боюсь это признать. Страх вполне нормальная реакция организма, задача которой, уберечь этот организм от гибели.

— А если уберечь не получится?

— По крайней мере, он попытается сделать эту гибель менее болезненной. И мы попытаемся. Павел Аристархович, раздайте наряды всем свободным ремонтникам — уж лучше пусть корабль чинят и в порядок приводят, чем маются от безделья — мы яхта фельдегерьской службы его Императорского высочества или баржа переселенцев? А я пойду с начальником охраны министра переговорю — пес их знает, какие там требуются мероприятия по протоколу в таких случаях — не дай бог что-то не так сделаем — даже из могилы достанут чтобы наказать. А через час, жду всех желающих в кают компании — всегда мечтал сыграть в русскую рулетку.

Навигатор напялил на голову фуражку капитана и скрылся за дверью, забрав с собой одного из караульных.

***

Только когда новый капитан удалился, Егор выбрался из технического лаза и опрометью метнулся к ближайшему спуску на нижние технические палубы, искусно замаскированного фальшпанелью.

Только в красноватом полумраке бесконечных лабиринтов с вьющимися по стенам магистралям, он смог продышаться. Услышанное заставляло волосы на голове шевелиться, а предательская слабость делала ноги ватными. Сердце билось где-то далеко внизу в пятках, и каждый удар болезненно отдавался внизу живота. Зачем он подключился к этому волокну, зачем услышал... Так бы жил как обычно, как все, не зная дату и час своей смерти.

Смерть. Окончательная.

Егор крепко зажмурился, пытаясь унять охвативший его животный, доселе неиспытываемый страх. Страх, что случилось что-то непоправимое, когда все уже случилось и ничего не изменить. Голову изнутри кололи тысячи иголочек. Хотелось поддаться охватывающей тело немоте и провалиться в серый сумрак, где ничего нет, и где он даже не заметит взмаха косы.

Но провалиться не получалось — копошащиеся в голове мысли растормошили и держали в пограничном состоянии, постепенно перерождая простой понятный страх в панику.

Он снова побежал. Просто, чтобы хоть что-то делать. Пару раз сознательно ударился о выступающие кронштейны и края межотсечных дверей. Боль была понятной и простой и именно этим хоть немного успокаивала.

Вот и родной отсек ремонтников. Дом. Егор влетел в него и врезался в своего начальника, который как раз выходил с коробкой стандартного пайка в руках.

— Закончил на мостике?

Егор кивнул так энергично, что аж что-то хрустнуло в шее. Как же он был рад встретить этого большого пахнущего железом и маслом человека.

— А чего отметку не поставил? Опять забыл? Растяпа, — начальник отвесил ему легкий подзатыльник.

— Простите, Иван Иваныч, это не повторится.

«А ведь когда-то страх забыть поставить отметку после завершения работ по наряду, был самым сильным, даже страшнее пустотного монстра, подстерегающего путников, раскинувшись на многие парсеки, которого он так боялся в детстве». Егор улыбнулся своим мыслям, признанными ими в сложившихся обстоятельствах, ничтожными. Ибо все познается в сравнении.

— Ладно. Что там наверху слышно? Офицеры как с цепи сорвались — ни одних рук не осталось, всех по нарядам отправить пришлось. Сейчас Глебу отнесу поесть, да сам пойду в «поле», тряхну стариной.

Егор задумался — рассказать, что там слышно наверху? К чему может привести его болтливость? Беспорядки? Бунт? И он будет ответственен за прольющуюся кровь? Нет. Он трезво понимал, что тайна все равно, так или иначе, скоро перестанет быть тайной. Всё-таки, на яхту собирали лучших, которые по определению умели думать. Но пусть это будет не он.

— Давайте я отнесу, — требовательно протянул руку Егор.

— А давай, — легко согласился Иван Иваныч. — Долго только с ним не болтай. А то знаю я тебя.

— Не буду.

— Ну давай, беги, я тебе назначу там рядом пару нарядов. Как с Глебом закончишь — сделай.

— Так точно.

 

В отсеке безопасников никого не было. Егор опасливо заглянул в открывшуюся дверь.

— Есть кто? Инженер первой статьи рембригады Бунцов к Глебу Самойлову. Ау?

— Егорка? Ты что ли? Проходи, не стесняйся — они все ушли и больше не возвращались, — из камеры послышался хриплый голос того самого старшины рембригады.

— Я, дядя Глеб, поесть принес.

— Ай, любо. А то сижу тут гол как сокол, а кишка кишке бьет по башке.

Егор задвинул в приемник сухпай.

— Посидишь со мной? — как обычно, Глеб не приказывал, но ослушаться его даже в мыслях не мелькнуло.

Парень, воровато обернувшись, разблокировал запоры стула безопасника и, подкатив к камере, удобно устроился на нем.

Крупный мускулистый мужчина, раздетый по пояс, уже стучал ложкой, расправляясь с гуляшом. Хоть он и был арестован за попытку бунта, если так можно было назвать удар офицеру по лицу, и его ждал трибунал, он все еще стоял на довольствии как старшина и получал усиленный рацион. Егору приходилось же довольствоваться кашей с крохотной лужицей масла.

— Там орешки у сатрапа в верхнем ящике, — кивнул Глеб на стол за спиной, откуда был взят стул. — Бери, они ему уже будут без надобности.

— Почему? — взять чужое было страшно — за это могли отрубить сперва мочки, потом уже уши целиком.

— Что-то происходит, — отложив лоток в сторону глубокомысленно сказал Глеб, доставая никотиновую палочку и ударяя донцем о стену, — и ты знаешь, что. Я прав?

Егор, совершенно не ожидавший такого поворота разговора машинально дернул головой в неопределенном жесте.

— Знаешь. Давай поиграем. Я говорю, то, о чем я догадался, а ты... А ты просто сидишь. Готов?

— Нет, — он попытался встать со стула. — Мне... У меня наряды... Делать нужно. Иваныч ругаться...

— А ну сидеть! — рявкнул Глеб.

Видя, как парень вжался в стул, он все тем же спокойным ласковым голосом продолжил, буравя его умными глазами:

— До Преи мы не дошли. Ага. Главный реактор накрылся — я его не чувствую. Так, тоже верно. Резервный в работе, но, судя по тому, как тут жарко, охлаждение не работает. Работает? Так, почти не работает? Так так так. Что еще... Связь. Нету? Да, вижу, что нету. Судя по тому, что у меня тянет бок, корабль вращается вокруг оси... Это значит, это значит... Что двигатели запустить не могут — иначе бы от резервного запитали. Авария? Нет, не то. Катастрофа? Тоже нет.

Егор мог поклясться, что не дернул даже мускулом, но Глеб читал его словно открытую книгу.

— Смерть, — вдруг четко и отчетливо сказал старшина, глядя парню в глаза. — Тааак.

Он встал и прошелся по камере.

— Как интересно. Ты уже думаешь, что умер. Это забавно и мне нужно подумать. Ты орешки то возьми.

— Спасибо, но...

— Возьми чертовы орешки и жри, — рыкнул Глеб. — Приказ старшего по званию.

— Есть, — пискнул Егор и метнулся к столу. Глеба, даже за прозрачным бронестеклом он сейчас боялся больше, чем гипотетического безопасника и кого бы то ни было. От узника исходила абсолютная уверенность в себе и своем праве приказывать. Как он так делает? Он же тоже уже мертв — нападение на офицера в Империи карается смертной казнью. Да и сказанное им скоро приведет его к однозначным выводам. Но в нем нет ни капли страха — он спокойно ест булочку, припевая из исходящей паром банки, не прекращая бормотать даже с полным ртом.

— Дядя Глеб, а почему вам не страшно? Вы же уже все поняли, — неожиданно для себя спросил Егор.

— А чего мне боятся? Смерти? Она будет быстрой — или реактор рванет, или... подскажи.

— Мы упадем на звезду.

— Или мы упадем на звезду. Это безболезненно. Чпок, только что ты был, а вот тебя нет, — он рукой разделил события, поставив банку на столик. К тому же, ты не можешь на это никак повлиять — чтобы ты не делал, ты все равно «чпок». Так зачем этого боятся? Как только я врезал Одинцову, я тут же умер — там был мой «чпок». Ты умер, когда подслушал разговор офицеров — иначе откуда бы ты узнал.

Егор кивнул.

— Но совсем не бояться опасно. Страх — это такое же чувство, как вкус, обоняние, зрение, осязание, слух. Твой организм как бы «чувствует», что с ним может произойти и как. Особенно, твое тело боится умереть мучительно. Смерть она же разная. Одно дело мгновенно сгореть в короне звезды, а другое — долгая смерть от удушья, когда ты будешь ощущать каждую долю секунды, подавшись орешком, который ты неосторожно уже минуту катаешь на языке. А ведь вокруг никого, кто бы тебе мог помочь нет, если он попадет не в то горло.

Парень поперхнулся, действительно чуть не проглотив орех и закашлялся. А Глеб жизнерадостно расхохотался.

— Смерть, Егор, она такая — она всегда рядом. Просто, нужно быть к ней готовым. А когда ты готов умереть, так и умирать не страшно.

— Я не готов.

— Ну, у тебя еще... Сколько часов?

— Девять.

— Ммм... Много! Даже еще раз поесть успеем. Пока иди — поработай. А то Иваныч ругаться будет. Он же не знает? Так и думал — боятся офицеришки. Ты это, захочешь поболтать, так заходи.

— Угу, — сказал Егор и выбежал из отсека, пока его не передумали отпускать.

Продолжение следует...

(с)2023

#ярило  

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 16
    4
    126

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.