Думается, что дорогая редакция озабочена тем, чтобы на Главной появлялись стихи, удовлетворяющие самым изощрённым вкусам здешней публики. И куча моих стихов, отосланных в приёмник за последнее время, скучает в профиле.

А посему, открываю Уголок Отвергнутой Поэзии. 

Неприкаянность

По заморозкам, по пороше

Покинув тела утлый дом, 

Душа мечтает о хорошем, 

О добром, чистом, о святом, 

 

Скитается полночной тенью -

Как видно, такова судьба -

Покоя жаждет обретенья, 

Монашка, Божия раба. 

 

Не мне, конечно, с Божьей кровью

К устам прикладывать потир. 

О, сколько помню стен и кровель

Случайных временных квартир! 

 

За радости существованья

Страданием всегда платил. 

Просил прощенья на прощанье, 

Как демон грешный во плоти. 

 

Приговорит Суд Страшный строго -

Плутать по новым городам, 

По страшным дьявольским дорогам, 

Что ниоткуда, никуда… 

 

Душа, любовью не согрета, 

Пойдëт по адовым кругам, 

Где никогда не будет лета, 

По вечным северным снегам… 

 

Питер

Питер, блять, ты моё подсознанье, 

Не понять тебя, не объяснить. 

Все встречания и все прощанья… 

Умирать с тобой - то же, что жить. 

 

Я люблю тебя с пьяными лицами, 

Ты для русского - древний тотем. 

Говорят, ты быть должен столицею, 

А иначе не должен ничем. 

 

Ты встречаешь корюшкой и пышкою, 

И прощаться, с тобою невмочь. 

Пообедав горошком с сосисками, 

Станешь питерцем снова точь-в-точь. 

 

Где Конюшенный сходится с Невским, 

Круглый год музыкальный салон. 

Наебенясь совсем не по-детски, 

Я блюю, в этот город влюблëн. 

 

Ты живëшь нераскрытою тайною

На шестидесятой широте. 

Распахнувшись, лечу я отчаянно, 

Чтоб упасть на всеволожской черте. 

 

В землю врывшись башкой бестолковой, 

Я задумаюсь чëрти о чëм -

Как в посёлке моëм Комарово

Бьëт вода чистым вечным ключом; 

 

И на пляже холодном залива

Догорает усталый костëр, 

И беспутный и очень счастливый

Умирал во дворце Зимнем Пëтр. 

 

И всё кажется, пьяный, постылый, 

Свалит в бездну российский народ. 

Только с анкером и балансиром

Петербург никогда не умрëт. 

 

Прощëное воскресенье

Был тихий поздний вечер воскресенья. 

Привычно положив в карман свой Smart, 

Я шёл с женой. Гуляли мы, как тени, 

Пока теплел и плакал месяц март. 

 

Весною двор менял своё обличье, 

Сугробы никли и давали течь. 

Мы шли во тьму, чтоб соблюсти обычай:

Чтоб зиму злую - Масленицу сжечь. 

 

Мы вспоминали бабушек и детство, 

И как блинов мы наедались всласть,

Что в этот день должны мы заговеться, 

И в Пост Великий в понедельник впасть. 

 

Мы пили-жрали целый день намедни. 

Предел настал. Поститься будем впредь. 

Как символ зла, в огонь пойдëт последний

Горелый блин. Судьба его - сгореть. 

 

Но во дворах теперь столпотворенье. 

И сколько их в округе ни пройдëшь, 

Торчат на стенах камеры слеженья, 

Освещены места парковок сплошь. 

 

И в уголке, что сдобрен был мочою, 

Костер языческий собрали, как смогли. 

И вдруг с жетоном, в форме мрачно-чёрной

Встал полицейский, как из-под земли. 

 

“Вы что тут жжёте?!” - спрашивает  прямо. 

Ну, значит, ставит он вопрос ребром. 

(А я в тот день не пил ещё ни грамма. 

С собой в кармане был ямайский ром). 

 

И оттого спокойно и вальяжно

Я отвечаю: ”Мы сейчас уйдëм. 

Сегодня день традиционно важный, 

Вот блин горелый быстренько сожжëм… “

 

Но тот в ответ: “Ты фейк мне гони! 

Нашли для безобразий тут закУток, 

Вы что надумали? Сейчас такие дни, 

Что отвечай мне, гражданин, без шуток. 

 

Кто эту акцию вам тут согласовал? 

Ссать рядом с домом - самое паскудство, 

Засрали вы тут, граждане, подвал, 

И этим самым оскорбили чувства… 

 

Жена пихнула в бок тогда меня

И прошептала, погоди, мол, Витя… 

“Спаси вас Бог и, в честь такого дня, 

Товарищ участковый, нас простите!..”

 

“Да Бог простит” -, промолвил парень вдруг. 

“И вы простите тоже, ради Бога…”

И я почувствовал, как будто рядом друг, 

И рому предложил ему немного”

 

Он отказался: “Невозможно мне… “

Силён мужик! Крепка его порода! 

Так значит, ценности у нас одне, 

И всë-таки, полиция с народом! 

Эмигрант

Когда мякину дней жуешь давно,

Становится невкусной жвачка, пресной.

Но хочешь знать, чем кончится кино,

И на каких словах прервется песня.

 

Когда придется всё же умирать,

Сорваться с ветки, словно лист кленовый,

Оставишь старый мир, как эмигрант,

И обретёшь мир незнакомый, новый.

 

И станет явью старый вещий сон,

И оживут предчувствия и тени,

И, может быть, ты будешь вознесён,

А может быть, твоя судьба - паденье.

 

На всё, что впредь с душой произойдёт,

Тебе Создатель даст благословенье.

И, наконец, отправишься в полет -

Под ветром времени - листок осенний.

 

И дождевая окропит вода.

Юдоль печали - старое жилище,

Как эмигрант, покинешь навсегда.

Допета песня. Здесь теперь ты лишний.

Азбука Морзе

- Ну, как ты там? Не дошёл до точки?
- Почти. И уже я подумаю впредь,
Рождаться стоит ли? И на строчке
Не лучше ль повеситься, чтоб умереть?

Теперь я знаю, что мир - ошибка.
Всё медленней движется мой кровоток.
В себе - я, как за подлодки обшивкой.
Осталось мне воздуха только глоток.

Его пью бережно и смакуя.
Вкушаю его, словно он страстоцвет
В раю. И звать его маракуйя.
Тут светит, по вере, божественный свет.

Вокруг тропические цветочки
И Будда сидит на высокой горе.
А я стучу молотком три точки,
И с долгими паузами - три тире.

Закончить пора нашу беседу.
Ходатайства все бог суровый отверг.
Сдыхать не хочется в эту среду,
Как, впрочем, и в этот ближайший четверг.

Прощай! Ведь скоро смерть Иисуса.
Прощает с любовью он нас каждый год.
Вам заповедь дам: "В воду не суйся,
Не зная то место, где точно есть брод!" 

Додекафонист Шостакович

Он позже заболеет раком, 

Сожрëт полиомиелит. 

Умрёт он, сука, как собака, 

Поскольку партия велит. 

 

Дошёл до нервного он тика 

От непосредственных угроз, 

И от начальственного крика

Развился боковой склероз. 

 

А заклеймит страна родная

Его ещё в сорок восьмом, 

Когда родился я, не зная, 

В прекрасном мире что почëм;

 

Что вешают на грудь награды

За крепостной стеной в Кремле;

И то, что было, всë неправда, 

А правды нету на земле. 

Элегия

Жизнь пахнет пошлостью, как сутки повторением. 

В прихожей пахнет рыбой и жильём удушливым. 

Что горевать о прошлом нам и о старении, 

Бродить по детству неприкаянными  душами? 

 

Как хороши, как свежи были розы, помнится! 

Вот миг любви. Вот встречи с тëщей ненавистною. 

И дни, сожжённые в компании с пропойцами, 

И парки, что усыпаны гнилыми листьями. 

 

Ты жив! Пьëшь бытие с горстей глотками жадными. 

Ты разминулся с жалящими пулями-убийцами. 

Зачем глядеть в бездонные провалы адовы? 

Забудь о мëртвых с нестареющими лицами! 

 

Жизнь разлагается на пошлости и запахи. 

Жива одна мечта - божественна, исусова. 

Пей кровь его - вино - единственную заповедь! 

Хотя, похоже, и она прокисла уксусом. 

 

Умри мой мозг! Зачем меня ты травишь временем?!

Во влаге дней существованье стало волглым и

Останутся одни на свете неизменными -

Вот эти берега холмистые над Волгою… 

 

На берег тот уйдëм лугами заливными мы, 

Сквозь бурелом лесов и за хребты уральские,

Где небо дышит облаками чëрно-синими, 

И где исчезнут жизни наши все дурацкие… 

Геополитика осени

Лежит на земле октябрь, дымящаяся листва.
В кармане плаща нашлась потерянная зажигалка.
Ты щёлкни - куча сгорит всего человечества.
И некому мир жалеть. Людей никого не жалко.

Ведь это совсем не то, что жечь тополиный пух.
Смеется кто-то, ведь мир, известно, не без уродов.
Осенний коварен лес, как порох, он сер и сух.
В нём вдруг загорится сам невидимый шнур бикфордов.

В засаде в густом лесу сидят, толстеют грибы.
За перелеском враг - виднеются дачные крыши.
Отчётливый близок страх проклятой твоей судьбы.
Леса, в окружив дома, гражданской войною дышат.

Твой мозг, шизанулся, тварь. Не спит он даже во сне.
На фоне серых небес чернеет листвы авиация.
Зима, лето умертвив, печалится по весне.
И в бомбоубежищах мха, грибов вымирает нация.

Уйти никуда нельзя. Грядёт катастрофа-блиц.
Бросай в чемоданы скарб – и на острова Океании!
Тебя пусть беззубым ртом кусает несчастный шпиц.
Поддатому визу даст, быть может, одна лишь Дания.

Агрессор, нарушив мир, ненужные пакты рвёт.
Пространство разума мрёт. Мучительная прострация.
В деревню живых умов карателей входит взвод,
И даже в плен не берёт рабов на коллаборацию.

Грядёт ледяной божок. Уродец из детских снов.
Пищит он тронную речь, на нем мишуры харизма .
Молчи. Пей небесный спирт. Целебный грызи чеснок.
Сжигай на костре зари учебник дилетантизма. 

ТРАМВАЙ

Стирают душу сутки жерновами,
И прах мукою полнит закрома.
Поеду в детство я на ретро-трамвае.
Осточертела старости тюрьма.

Со мною призраки играют в салки,
По парку бегают, как малыши.
Жалею их. А вот себя не жалко.
Трамвай со мной в последний рейс спешит.

Жизнь как мука, похожая на муку.
Я выжил только каторжным трудом.
Конечная. Я вышел. Ночь. Ни звука.
Пустырь. Мой развалившийся роддом.

Накануне праздника

Готовит дятел-март к работе дрель, 

Пора лесное обновить жилище. 

Любви позывы чувствует апрель, 

Пока февраль-старик поносом дрищет. 

 

Ковры готовят из зелёных трав, 

Дары - для новых важных евхаристий. 

Девчонки ходят, юбочки задрав, 

Коты мурлычат кошкам “лав ми”, “кис ми! “

 

В гробу времëн ворочается Пруст, 

И виноградные проснулись кисти, 

Зима вот-вот своих лишится чувств. 

Сгореть в костре хотят гнилые листья. 

 

Горит на маковке от счастья крест, 

Теплеет, улыбаясь, южный ветер, 

По переулкам совершают квест

Влюблённых пары, кошки, псы и дети. 

 

Бог в облаках игриво щурит глаз, 

Готовит молнии, громов литавры, 

Проснулась совесть, словно Божий Глас, 

На солнце вышел дед погреться старый. 

 

Поэты бдят, проводят ночь без сна, 

Звучит симфония сосулек звонко. 

Всë потому что балует Весна -

Всех возбуждает, ëбкая девчонка. 

АРБУЗ

События Советского Союза
Похожи на историю арбуза.
Рос изнутри, краснел и переспел,
И разлетелся на милльоны тел.

И зёрнышки, как будто тараканы,
Лежат, напоминающие страны.
Я тоже избежать не смог напасти,
Четвертовала жизнь меня на части.

Где голова, где руки, а где ноги?
Ушли в кроссовках старых по дороге.
Где детство, юность, по домам скитанье?
Борьба за жизнь, за хлеб, за пропитанье;

То жар, то снег, то сушь, то дождь стеною.
Чего ни вытворяла жизнь со мною!
Из ОМСа слеплен, ИНН и СНИЛСа.
Не узнаю себя – так изменился!

Да жив ли я? Разбит арбузом спелым.
Сознанье есть, но словно нету тела.
Я, как Емелька, рассечён на части
Ждёт божий суд меня. А может, кастинг.

Кем, праведником, грешником я стану?
Сольюсь с массовкой в неизвестных странах?
А может, с никому не нужным грузом
Умру я в мусоре гнилым арбузом.

ЗИМЫ

Только в детстве такие случалися зимы.
Наметало сугробы до самых дверей,
И чернели на улицах ЗИСы и ЗИМы,
И, как яблочки, стыли тельца снегирей;

И замерзшая «Аннушка» шла по бульварам,
А на площади Трубной катилась горой.
Из решеток метро вылетал воздух паром,
А январь мандариновой цвел кожурой.

А за городом ветер и вдаль наглядеться
Невозможно.
И снег молчаливых полей
Сохраняет далёкую память о детстве,
Словно не было зим и добрей, и теплей.

Февралюга

Февраль мой, злой, седой, лохматый,

Ты умираешь, хохоча.

Я провожаю тебя матом.

Сгорай, как на столе свеча!

 

Раз обещал, то держишь слово.

Взрезаешь наст следами нарт.

В тебе всё страшно и сурово.

Ты не обманчив, словно март.

 

В стакан отраву льёшь, бариста.

И я люблю тебя за то,

Что убиваешь чётко, быстро

И с откровенной простотой.

 

Апрель придёт и майский ветер

Навеет лета волшебство…

Но не останется на свете

С твоим уходом ничего.

 

Год кружит, словно в клетке белка.

Бессмысленен обманный круг.

Услуга смерти - лишь безделка.

Её окажет только друг.

Bootloop

 

Как это высказать по-русски?

Где от напасти взять рецепт?

Bootloop - петля перезагрузки

Всё душит. Нужен мне reset.

 

Обнять нельзя. Дышать не в силах.

Пошла система в перехлёст.

Коллапс сознанья. Все застыло

Остался лишь настроек сброс.

 

Дыханье, обонянье, зренье,

Мир, как подобие игры,

Что дан был мне в прикосновеньях -

Всё полетит в тартарары.

 

Нет, не смещенье, не ошибка.

Не верю я своим глазам.

Под скальпелем перепрошивка -

Не узнаю себя я сам.

 

Я выжил чудом, еле-еле,

Родился словно ещё раз.

Не я , чужой - в знакомом теле...

Но это уж другой рассказ…