Я волнуюсь за Наташу в 2000-м году
В субботу на Троицком рынке в восемь утра уже толкотня, прут первые покупатели, продавцы готовы к бою. В первой палатке Наташа с модными тряпками, потом азербайджанец Алмас — обувь, напротив Надя с «польтами», рядом с ней «американские колготки». Всё, толпа фигачит сплошным потоком, семьями, парами, мужики нарядные в костюмах. Приехали на первых электричках из Колпино, Кронштадта, Новой Ладоги, и так далее.
— От таракам — муравьям, новое, высокоэффективное универсальное средство. От таракам — муравьям...
— Обув мужской — женский, все модэл, обув мужской — женский...
— Куртки осень — зима, с лазерным напылением.
— А чье производство?
— Москва — Италия.
— Москва — Кассиопея!
— Девушка, это чей кожа?
— Скидочку, девушка.
— Хозяйка...
Наташа молотит, как у станка. Вся в липких ценниках, оранжевые пятнышки даже на спине.
— Что за цена? Хоть полтинник, девушка!
— Чай — кофе — шейкербура...
— Что спустишь на этот свитер?
— Бля, ждите оргазма.
— От таракам — муравьям...
Мужики поддатые смеются, толпа несет их дальше. «Американские колготки» вообще не видно, там всегда завал, в любой день. Торгует парень, колготки фонтаном.
— Сынок...
— Не надо пихаться, дама! Мальчик, мне поэластичней чего-нибудь. Что вы на него орете?
— Я не ору, я спокойно...
— Он тут за сто рублей стоит, думаете большая радость торговать. Конечно. Спасибо молодой человек.
Если бы эта дама узнала, сколько мальчик зарабатывает только за субботу, повесились бы на этих эластичных колготках.
Когда поток редеет, барыги выползают из палаток перекурить, Алмас угощает всех «мальборо». Он смотрит на Наташу и поет свою песню:
— Куплю букет и подарю цветов, той девушке, которую люблю...
Наташа считает выручку, Наде завидно, у Алмаса пока тоже пока не густо. Он спрашивает:
— Как думаете, торговля сегодня будет?
— Конечно, суббота ведь.
— Не заметно. Одни старухи ходят мозги ебут.
В туалете включили радио, доносится мелодия Нино Рота к кинофильму «Крестный отец».
— Слышь, Алмаз, откуда музыка, знаешь?
— Из сортира.
Все ржут. Алмас петь перестал, что-то вспомнил.
— Надя, ты умная, скажи, зачем так — я не настолько богат, что бы покупать дешевые вещи?
Он услышал где-то пословицу и эти несколько слов пленили его своим противоречием.
— Потом, Алмаз, ладно?
Наде некогда, семья окружила ее палатку. Мамаша примерила блестящий лепень с «лазерным напылением», муж считал деньги.
— Отлично, вам очень хорошо, здесь подошьете, это отрежете...
— Ладно, берем. А у вас дешевле, чем на Просвещения, я сама там стою на посуде. Сегодня у меня день выходного, вот решили съездить, посмотреть. Плати, родной.
— Носите на здоровье, потом еще придете, спасибо скажите.
— И вы ко мне за посудой, я вам по закупке.
— Ой, это когда домой поеду.
— Удачной торговли.
— А сдачу вы взяли? Посмотрите, ах да, по-моему, взяли.
Тетка выворачивает драные лузы карманов, роняет ключи.
— Нету, двести рублей сдача.
— А сколько у вас денех было? У меня все четко, смотрите, я записываю...
— Чего мне твои записи! Денех. Давай, гони двести рублей.
У Надежды зрачки скатились к переносице.
— Шо ты тут из себя пальцы гнешь! Ищи лучше, вечно в трусы запрячете...
Раздался звонкий шлепок, и не менее звонкий, словно трель арбитра на стадионе, вопль. Бабы сцепились и рухнули в палатку.
— Охрана!
Модные свитера и шарфики посыпались в лужу. Закрякала милицейская машина: «планета Шелезяка, жизни нет...»
Все это вихрем пронеслось и затихло. Как обычно, никто никому не желал вселенского зла. Люди с недоумением отряхивались, собирали раскиданные кепки, кошельки. Наташа громко икала, Алмас утирал разбитый нос белоснежной блузкой из последней коллекции, пробежали куда-то охранники...
— Новое, универсальное средство от таракам — муравьям...
— Обув мужской — женский, все модэл...