Кока-Капабланка

Маленьким детям легко выбирать подарки. Мальчикам - технику, девочкам – что-нибудь из серии киндер, кюхе. Есть универсальные презенты – книжки, фломастеры, компьютерные игры.
С крестником Кокой проблема.
Ему на днях исполняется семь, и я сломала голову – чем бы порадовать. С четырех до шести, когда стало ясно, что Кока свихнулся на шахматах, всем засрал мозги эндшпилями, защитами, матами, патами и биографиями великих учителей, ему дарили только клетчатые коробочки.
Непосредственный Кока улыбался, шепелявил с присвистом:
- Шьпашибо!
И на глазах дарителя зашвыривал коробку в дальний угол.
Все задачи Кока-Капабланка решает на маленьких первых шахматах ручной работы. В конце 40-х эту деревянную армию вырезал из карельской березы лагерный умелец в подарок Кокиному прадеду, упакованному по 110-й. Фигурки мелкие, корявые, замазаные самодельным же лаком.
Почему Кока любит прадедовы шахматы – вопрос. Похоже, интуитивно.

***

Шахматы отпадают, пришлось обратить внимание на второе Кокино увлечение – скалолазание.
Ребенок занимается в секции – было бы странно для столбового Красноярска, родины Абалаковых, не иметь приличной школы. А в квартире, где живет Кока, стояк в гостиной отключен от тепла даже зимой. Из соображений безопасности. По стояку Кока с трех лет взбирается под потолок и висит в углу, выпучив глаза.
Мне это увлечение не нравится. Все уже привыкли, а я, как заявлюсь в гости, так и стою внизу наседкой, страхую.
Вобщем, на семилетие я купила парню специальные кожаные перчатки без пальцев и торт. Все равно этот чудик скоро попрется на Столбы, и не только летом.
Как это пережить – не знаю.

***

Я люблю Коку-Капабланку.
Не за первый разряд по шахматам.
Не за бешеную энергию, шепелявую, сбивчивую речь и сияющие глазки.
И уж тем более, не потому, что он мой родственник. Подумаешь, какой-то двоюродный племянник.
Просто Кока – мой.
Нет, он, конечно, Божий мальчик, но я, получается, транслятор Его воли, да.
Кока – что-то вроде гениального стиха – он нашептан, оставалось только слушать и подчиняться.
Я слушала и подчинялась.
И уцепилась в невидимого Коку, как клещ.

***
Кока пришел в мою жизнь, благодаря Левушке.
О кузене Левушке разговор особый.
Это такое родовое проклятие, наказание за гордыню. Когда Левушка родился ни к селу, ни к городу у сорокалетних родителей, все наше поколение заканчивало школу. Мы, родные и двоюродные, крепко дружили, хоть и жили по разным концам Отечества. В частности, с Левушкиной сестрой, уже вполне гормональной девицей, мы тусовались каждое лето.
А тут на тебе – поскребыш.
Конечно, всем родственникам было интересно – чего там получилось. Левушка как-то удачно завис между детьми и внуками, привлек особое внимание.
В два года Левушку привезли на показ в родовое дедово гнездо. Уж на что я была на то время равнодушна к малышам, и то ахнула.
На маленькой скамеечке сидел херувим, жрал куриную ногу и оглядывал нас голубыми серьезными глазами.
Когда затихли бабьи восторги, дед пожевал ус и сказал:
- Жаль, мама не дожила.
Действительно, жаль.
Прабабушка видела всех своих многочисленных правнуков, заглядывала в колыбели, благословляла и уходила разочарованная.
От Левушки она бы не отошла до последнего вздоха. Именно он собрал все капельки с прабабушкиного породистого лица.
Колода и в самом деле тасуется причудливо. Левушка среди нас, дворняжек, оказался единственным ребенком с родословной – волоокий, с правильным крупным носиком, с поразительным для младенца чувством собственного достоинства. Так нам всем показалось.
Он был не из нашего времени – словно сошел со старинных семейных фотографий. И это было удивительно.

***

К пяти Левушкиным годам стало ясно, что все мы жестоко обломались. В буйной предприимчивой семье Левушка оказался белой вороной. Двигался, как кальмар, ссался до школы в кровать, лунатил, совершенно не умел сосредоточиться, не хотел читать и вообще, как теперь понимаю, страдал аутизмом.
Огромные голубые глаза, очаровавшие нас потусторонним покоем, уже не украшали безмятежное лицо – только портили. Тем страшнее было, когда Левушка принимался ржать – черт знает, по какой причине, на пустом месте. Окружающие вздрагивали.
Вот, например.
Сидим мы с сестрой на кухне, пьем чаек, трем за мужиков, вдруг заявляется Левушка и начинает хохотать. Мы замолчали, ждем развития событий.
Левушка театрально отсмеялся и говорит:
- Стихи.
После паузы декламирует:
- Стрелой неслись конИ,
сломённые головы.
Стрела стрелой,
а пика тяжелее.
Замолк. Вышел. Опять уставился в телевизор.
Ну, вы понимаете.
Он был не то чтобы умственно отсталым. Просто не от мира сего. Марсианин.

***

Левушка подрос, да что там - вырос. Его постоянно били на улице. Идет этакий юнкер из XIX века с невероятным лицом. Ты ему – дай закурить, а он, задрав породистую башку, буркает что-то агрессивно-нудное. Приспосабливаться к обстоятельствам Левушка не умел совершенно, бегать – тоже, за что и получал в пятак.
Он как-то закончил институт, конечно, жил в компьютере, радовал нас своими заебами – все терял, куда-то пропадал, мог, задумавшись, сожрать десять котлет, приготовленных на семью, мечтал уехать в Америку, бренькал на гитаре, ужасным голосом нудил песни собственного сочинения. Вобщем, все уже привыкли, что он у нас легкий придурок.
Меня он почему-то считал единственной стоящей сестрой, поверял свои идиотские мечты, совал бездарные рассказы и вообще доверял. Видимо, я казалась ему родственной душой. С чего – непонятно. Левушка меня раздражал, как всех трезвых людей.

***

Неудивительно, что на 25-м году именно со мной Левушка поделился главным счастьем своей странной жизни.
- Познакомился с такой красивой девушкой! – раздался голос в телефонной трубке.
Я напряглась.
- Мы придем в субботу! Ты обалдеешь!..
В этом я нисколько не сомневалась – Левушкина девушка должна была оказаться уникальной.
Я очень практичная тетка. Живу по принципу: жди подляны и все будет хорошо. Главное - готовиться к худшему. Но если бы вы увидели Левушкину барышню, вы бы поняли – к такому подготовиться нельзя.
Из-за широкой Левушкиной спины выступило скрюченное плоское созданье килограммов в тридцать весом. Серое личико, сломанный передний зуб, зашуганые глазки, нос печально свисает на губу. Ко всему прочему существо звалось Элеонорой и было практически глухим. «Переболела менингитом, - умоляюще шепнул Левушка. – Говори громче».
На этом преморбидном фоне абсолютно терялись немногочисленные Элеонорины достоинства – вьющиеся каштановые волосы и выразительные темные глазки.
- Проходите, Эля!!!! – радушно заорала я.
И пошла поить гостей чаем.

***

Конечно, от Элеоноры вся родня офигела. Через пару месяцев, когда стало ясно, что Левушка втюрился насмерть, его мама побежала по гадалкам. Ей тут же сообщили, что сына кто-то сглазил. Семейка шизанулась, стала искать по дому иголки, бабье сплетничало, мужчины доставали Левушку прямыми вопросами.
Лично мне было ясно, что вся эта суета бессмысленна. Через два года, мужественно пройдя все тернии, парочка женилась.

***

Мы не слышали от Элеоноры почти ни слова. Она жила, опустив глаза. Тайна страстной Левушкиной любви оставалась за семью печатями.
Но кое-что мы с сеструхой поняли. Случайно.
Летом рванули на дачу всем кагалом: кузина с двумя отпрысками, я – тоже с двумя, и эта парочка молодоженов.
Вначале мы имели счастье наблюдать, как Элеонора решила окунуться.
В голубом купальничке, сросшемся с истощенным бледным тельцем, Элеонора была похожа на личинку. Нелепо изгибаясь и дрожа, она медленно заходила в озеро, пришепетывая:
- Левушка, Левушка, холодно…
Ее рыцарь, уже заметно раздобревший на семейных харчах, трепетно поддерживал и успокаивал даму сердца.
Мы с сестрой, разбросав могучие сиськи, подглядывали за этой б/п эротичной сценой и тихо матерились.
Так же мы матерились, глядя, как Элеонора ест. Все эти щипки, ковыряния, медленный глоток, волна по прозрачному хрящевому горлышку. И причитания рыцаря:
- Эленька, еще кусочек, ну, пожалуйста…
Вечером мы укладывались спать в небольшом домике. Утрясли спиногрызов по обеим комнатам, младших, не сговариваясь, уложили с молодоженами. Если им приспичит ебацца, хоть дети ничего не поймут и не получат эстетический шок на всю жизнь.
Сходили мы с сеструхой покурить на крыльцо.
- Мдаааа… - вздохнула сестра.
- Угу… - подпела я.
Когда вернулись, в домике было тихо. Мы завалились валетом на диван, припухли.
- Если они будут скрипеть, я за себя не отвечаю… – вдруг заявила сестра.
- Да я уже ржу, - поддакнула я.
Они не стали скрипеть. Но через дощатую перегородку мы явственно услышали диалог:
- Я люблю тебя, Левушка, - шепнула Элеонора.
- Я люблю тебя, Эленька, - шепнул Левушка.
И все погрузились в сон.
Утром мы с сестрой готовили ораве пожрать.
- Ну, что – давно ты говорила своему Андрюхе вместо спокойной ночи «я тебя люблю»? – поинтересовалась я.
- Щяс, - хихикнула кузина. – А ты своему?
- Да я и «спокойной ночи» редко говорю.
- То-то.

***

Прошло пять лет. Детей у Левы и Эли не было. Воркование не исчезло, просто они перестали скрывать свои чувства. Вообще ничего не изменилось, в том числе и твердая убежденность Левушкиных родителей, что брак  с болезной Элей – какой-то затянувшийся фарс.
По поводу детей Левина мамочка выражалась коротко:
- И слава Богу, от кого там рожать.
Известие о беременности Элеоноры застало семью врасплох. Все напряженно обрадовались. Но и распереживались – обоим родителям уже слегка за тридцать.
Волновались не зря. В 16 недель на УЗИ Элькиного ребенка приговорили: врожденное уродство – недоразвитие обеих почек.
Собрался семейный совет. Без Левушки и Элеоноры. Вердикт был единственный – прерывание, и немедленно. Левушкина мама, конечно, плакала. Ненависть к невестке достигла апогея по понятным причинам – одна беда от нее.
Я на этом совете присутствовала. И естественно, была только за – незачем плодить обреченных.
Потом обработали Левушку. Не смотря на упертость и легкую ебанутость, он скис и сломался.
А еще через день они заявились ко мне домой, Левушка и Элеонора.

***

Левушка задал простой вопрос:
- Ты уверена, что ничего нельзя сделать?
Я плохо его слышала. Я впервые видела беременную Эльку. Она выглядела ужасно. Землистая, такая же неприлично худая, еще длиннее нос. И живот у беременных худышек особенно некрасив – словно прицеплен, живет отдельной жизнью.
Вот на этот, еще маленький живот я и смотрела. Почему – не знаю. Может, именно потому, что он Эльке словно не принадлежал. Особый, отдельный. Обреченный.
- Давайте подождем до завтра, - сказал кто-то за меня. – Я все выясню.

***

Назавтра, в генетическом центре знакомая УЗИстка долго смотрела на заключение, прикидывала, потом говорит:
- Приводите.
Левушка привез Эльку. Ее уложили на стол, намазали пузо гелем.
Я смотрела на экран. Там корчилось головастое существо, все про все размером сантиметров пятнадцать. Выгибалось так же, как его личинка-мать, когда заходила в озеро. Только в ускоренном темпе.
Доктор долго рассматривала почки. Чего она там видела – не знаю. Выгнала Элеонору и говорит:
- Можно попытаться.
Когда она объяснила суть попытки – я не поверила. Ну, такого просто не может быть. Потому что не может быть никогда. А еще врач назвала мне процент успеха – пятьдесят на пятьдесят.
Наверное, с этой минуты меня и повело. Это и был Голос. Никак не могу объяснить, почему я уцепилась за Элькиного ребенка. Действительно – кому там размножаться? Родители – отпад...
- Кстати, это мальчик, - заявила напоследок доктор. – Странно, что вам неинтересно.
- Да какая разница?.. – устало сказала я.
- Огромная. Мальчику не рожать. С девочкой не стоило и пытаться.

***

Разразился скандал. Это была истерика. У меня разрывался телефон, ругались и верещали все, в том числе и моя кузина, она вообще не стеснялась в выражениях:
- Ты ебанулась! На фига этот урод! Еще родят, раз уж начали. Ты чего – хочешь Левушке зла?
Если честно, мне было посрать на Левушку. И даже на Элю посрать. Меня почему-то очень занимала шустрая личинка в Элеонорином животе.
Вобщем, они орали, а я делала свое.
Правда, у меня обнаружилась поддержка – в лице Левиного папы. Не знаю, почему он притих и тоже пялился на Элькин живот. Может, ему тоже кто-то шептал…

***

Элиному ребенку через пару дней сделали операцию.
Да, звучит нелепо.
Длинной иглой доктор проткнула Элькин живот, потом вошла в крошечное тельце – он напоминал жука на булавке – и аккуратно вывела жидкость из обеих почек. Там были кисты, которые и мешали развиваться органам.
Эля даже не дернулась. По ней вообще ничего нельзя было понять. Я и слез ее не видела.
- Ну, теперь молитесь и через месяц ко мне, - заключила доктор.
Я пыталась всучить ей конверт.
- Рано, - отрезала врач.

***

Родня моя, что называется, не спала, не ела. И все смотрели на меня волком.
- А вдруг там множественные уродства? – добивала сестра. – А вдруг он дебил?
Я ничего не могла ей ответить. Я тоже этого не исключала - и через месяц, и через три, когда стало ясно, что почки догнали в развитии положенные сроки. Все равно будущее ребенка оставалось в тумане.
- После родов сразу госпитализируем в хирургию. Там сделают пункцию и скажут – полноценные почки или нет.
Малыша вынули из Эльки осенью. Как и полагается, уложили в хирургическое отделение. Там выяснилось, что одна почка абсолютно нормальна, вторая – нет.
Крошечного Коку, Николая Львовича положили на операционный стол. Удалили почку.

***

Я увидела его в два месяца. Кока тяжко отходил от пережитого, почти не набрал в весе, бедный больничный ребенок.
- Приезжай, он замечательный! – завопил в трубку Левушка.
Ну, да, так я и поверила чекнутому братцу.
Ноги дрожали, когда подходила к детской кроватке мимо всех этих счастоивых лиц.
Младенец был уродлив. Мелкий, худой, носатый, даже без очаровательных пухлых щечек, которые сохраняются у грудничков в самых трудных обстоятельствах.
Старикашка, а не ребенок.
И посмотрел он на меня как старичок – злобно и недоверчиво, из-под сведенных бровок. Так дети смотрят на чужих только на пятом месяце жизни, до этого срока глупенькие – всех любят, всем рады.
- Здравствуй, Кока, - прошептала я.
Реветь было неловко. Да Кока и не поверил бы моим слезам. Маленькой, исстрадавшейся, мудрой душонкой он ждал от чужих людей только зла.

***

Больше Кока никому не доставлял проблем. Худенький, ловкий, как варанчик, он в пять месяцев пополз, в десять – заговорил. В год не пошел, а помчался, лазал по столам и уже пытался взобраться на стояк.
Конечно, Элька не сводила с него глаз, иначе бы убился к чертям.
Тогда же, в год, мы окрестили его.  Ну, конечно, других кандидатур не было – я стала его крестной мамкой.
Я люблю Коку совсем не материнской любовью. Нафиг надо - у него есть родители, хоть и чутка тормозные. Энергией и талантом Кока совершенно не похож ни на мать, ни на отца. Он просто искрит.
- Такой же псих, как ты, - ворчит Левушка.
Неправда, на меня он тоже не похож.
Я не играю в шахматы. И боюсь высоты. Я приземленная и осторожная.
Кока не боится ничего.
Он словно знает, что под защитой.

Под защитой Того, кто велел ему родиться и сиять – вопреки всему.