Живи

Двое обходят дозором тысячелетний городок.
Молчаливый солдатик, легионер в светлом хитоне всегда чуть впереди – освещает дорогу. Ночью она особенно похожа на мальчишку-подростка, воспитанника палестры – короткой стрижкой и быстрыми ногами. Порой он подхватывает ее, цепляет на себя, как обезьянку, долго идет по пустынной улице и чувствует ритмичное касание маленькой груди.
Она переводит его через лето, как Харон. Через душные ночи, отравленные матиолой и горем.
Она нужна ему - вписалась в лекало темного времени, заполнила пустоту после похорон отца. Холодком, цельностью, чувством – неожиданно взрослым.
- Нет, не надо, - слышит он, когда раскладывает сиденья в машине.
- Почему?
- Потому что я тебя люблю.
У нее спокойное доверчивое лицо.
Он принимает аргумент и думает: как странно, что у русских только одно слово для любви. Люблю читать, люблю шоколад, люблю мужчину…
Больше он не берет машину.

В одну из ночей, повинуясь императиву, он сворачивает к кладбищу – уже два месяца, с тех пор, как по вишневой улице пронесли священника с закрытым лицом, хочется одного: не покидать ни днем, ни ночью сырой холм с дубовым крестом.
Не говорить с отцом – договаривать, задавать вопросы, на которые не будет ответа. Но только здесь, под кронами столетних вязов, кажется, что отец слышит, что монолог превращается в диалог.
Он проходит в левую арку и приказывает своему солдатику:
- Стой здесь. Если что, ори.
Она послушно кивает. Она выросла на старинном кладбище – еще до школы залезала с друзьями-пацанами в разоренные польские склепы. Она помнит, как возле самого входа водрузили постамент для прощания – черную мраморную махину, в надежде, что не будут провожающие топтаться в тесноте по чужим могилам. Кажется, никто постаментом так и не пользовался…

Он садится на временную деревянную скамейку и зажигает свечу. Он знает, каким будет памятник – черная вертикальная плита, насквозь рассеченная крестом. Он уже видит плеск зелени в этой прорези и надпись на латыни.
И вдруг чувствует, что сейчас, ночью, отцу совсем не до него. Не зря старый униатский священник просил положить его здесь, не в лучшем месте кладбища. Из-за чужого человека. Вот его могила притулилась слева – гранитный камень со звездой. Тусклое фото. Жесткое лицо офицера, дата смерти – февраль 1953 года, имя и фамилия – Петр Скворцов.
О чем они говорят сейчас во влажной земле? Как пробиваются друг к другу? Корнями растений? Белыми нитями грибниц? Подземными ручьями?
Эту фамилию – Скворцов – он слышал с раннего детства. Она свинцовой птицей врывалась в отцовскую поминальную молитву, в перечень родовых украинских имен, в семью, где ни слова не произносили по-русски.
В начальной школе мать ответила на вопрос младшего сына. Нет, не ответила, еще больше запутала:
- Если бы не этот человек, тебя бы не было на свете.
Отец уточнил позже:
- Петр Скворцов спас Ореста, Мирославу, Романа и нас с мамой.
Почему спас – отец не рассказал.
Вряд ли это была жалость к юной матушке с близнецами на руках и старшим мальчиком, запутавшимся в юбке.

Он не хочет думать о Петре Скворцове, погибшем от бандеровской пули, и не может не думать. Он чувствует ревность к поросшей тиной тайне, и вдруг понимает – надо оставить мертвых стариков в покое. Особенно сейчас, ночью. Пусть лежат с миром. Пусть старый униатский священник говорит со старым чекистом. Им есть, что вспомнить.

Он вглядывается издалека и ничего не видит, кроме известковых кладбищенских ворот. Девочки нет. Нет на посту маленького солдата в белом. Он срывается, бежит по улице Некрополя с колотящимся сердцем и обрывает финишную ленточку у мраморного постамента. Вот она, сидит на корточках и шепчет:
- Тише! Смотри!..
У нее в ногах копошится ежиная семья – грузная мама и три маленьких шарика.
- У них еще иголки мягкие, – бормочет девочка, - ты потрогай…
Он подхватывает ее с земли, живую, теплую и закрывает губами смеющийся рот.
Иголки мягкие? Да вообще нет их, иголок. И брони нет у солдатика, и никакой защиты, и совсем она не похожа на мальчишку-подростка – гибкая, влажная, совсем взрослая.
Но когда он опускает ее на плиту – не на камень, нет, на свою рубашку и на ее крошечное платье – она все-таки касается лопатками мрамора, она ежится и, не открывая глаз, шепчет:
- Холодно…

Это не ей холодно, это ему холодно. Потому что внезапно становится ясно: он ей должен. За эту вспышку, за возвращенное желание жить, за жертву маленького Харона, повернувшего лодку назад, к светлому берегу. Он видит ее напряженное, готовое к боли, тело. Он видит решимость защитить, выдернуть его из страны мертвых. А еще чувствует странную связь между этой девчонкой и Петром Скворцовым.
Солдаты. Оккупанты. Чужие.
Самые близкие…

Она никогда ему не звонила. Она и сейчас не позвонила. Только ждала. День, два, три.
Он подъехал на машине.
- Нам надо прекратить это, милая. Все плохо кончится. Ты же понимаешь: разное воспитание, вера…
Он осекся, глядя в спокойное доверчивое лицо, и сказал правду:
- Я не люблю тебя. Ты – мой ребенок, подружка, сестренка. Но это больше - любимых забывают, сестер – никогда.

Маленькому Харону надо щедро платить. Пусть он живет, пусть уходит, зажав в ладошке неразменную монетку…